Межевитин Владимир Александрович, режиссёр, сценарист, искусствовед,

член Союза журналистов РФ (г. Воронеж)

Аннотация. Статья посвящена советским и российским писателям, деятелям отечественной культуры и политики. Судьбы их, книги, гражданская позиция и ответственность за судьбу страны – повод для разговора о нашей недавней истории и жизни современной России.

Люби питомца вдохновенья

И гордый ум пред ним склоняй;

Но в чистой жажде наслажденья

Не каждой арфе слух вверяй.

Не много истинных пророков

С печатью тайны на челе,

С дарами выспренних уроков,

С глаголом Неба на земле!                                                                                                                  Д.В. Веневитинов

 Как-то, увидев впечатляющее и довольно артистичное выступление писателя Ивана Бунина на одном из вечеров, посвящённом памяти Антона Павловича Чехова, Станиславский предложил ему (будущему нобелевскому лауреату) поступить в художественный театр и попробовать себя там не только в качестве драматурга, а и лицедея, отметив его исполнительское дарование – умение поразительно точно подметить и передать характер, мимику, жесты, особенности речи того, о ком он рассказывал. Бунин, то ли с иронией, то ли с негодованием ответил: «Я не дурак, чтобы быть актёром». Известно, что и Чехов отзывался об актёрской среде иногда весьма нелицеприятно, укоряя артистов в отсталости и эгоизме, узости кругозора, цинизме, равнодушии. Но ведь оба писателя-классика и о многих своих собратьях по перу были того же мнения. Достаточно почитать бунинские воспоминания о его современниках – писателях и поэтах, – упрекаемых им в ограниченности и скудоумии (а то и кретинизме). Выводы свои Иван Алексеевич делал не столько исходя из их сочинений (хотя и они имелись в виду), сколько после общения «вне творчества» с глазу на глаз.

Для подобных взглядов и оценок часто существуют веские основания. Расхожая фраза, что «если человек талантлив, то он талантлив во всём», представляется шаблонной пошлостью и не более чем льстивой, претенциозной фигурой речи, штампом, постоянно и бездумно повторяющимся. Жизнь столь разнообразна, сложна и противоречива в своих проявлениях, что разобраться хоть в каких-то из них можно, лишь приложив усилия серьёзнейшие, обладая необходимыми способностями и должным опытом, а также чувствами меры, ответственности, любви, благодарности и, конечно же, сомнениями, сопутствующими человеку мыслящему, не позволяющему себе давать однозначные ответы на непростые вопросы.

Возвращаясь же к Антону Павловичу Чехову, применительно к возникшему разговору, всякий раз вспоминаешь его размышления об интеллигенции, которые в полной мере относятся и к «лирикам», и к «физикам», и к кому угодно без исключения:

«Мужики однообразны очень, неразвиты, грязно живут, а с интеллигенцией трудно ладить. Она утомляет. Все они, наши добрые знакомые, мелко мыслят, мелко чувствуют и не видят дальше своего носа – просто-напросто глупы. А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом… ноют, ненавистничают, болезненно клевещут…

Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую; не верю, даже когда она страдает и жалуется, ибо её притеснители выходят из её же недр. Я верую в отдельных людей. Я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям – интеллигенты они или мужики, – в них сила, хотя их мало…»

Всё это я говорю к тому, что слабостям и нелепостям человеческим несть числа, и несут их в себе люди самые разные и, может быть, даже беспредельно талантливые в своей области, но в других – выглядящие несостоятельными, крайне субъективными, как в восприятии мира, так и оценках происходящих в нём явлений.

Сотрудничая с рядом столичных и воронежских газет и журналов, где доводилось мне вести рубрики: «Имена и даты», «Новости театра и кино», «Литература и живопись», «Культура и политика», – я неоднократно обращался к биографиям писателей, в том числе и шестидесятников, знакомых мне лично по режиссёрской и сценарной работе в телевизионных программах «Поэтический альбом», «ПЕН-клуб» и «Былое» (выходивших на «Шаболовке» и в «Останкино») с их участием … Помня о максимализме призыва: «об ушедших либо хорошо, либо никак», – о них, известнейших литераторах, и хочется сегодня сказать нашим читателям несколько слов. А вместе с ними и о советской эпохе (столь поносимой теперь), в которой они жили и проявляли свой талант, воздействуя на умы поклонников, да в общем-то и на всех, прислушивающихся к мнению популярных особ, находящихся на слуху и на виду…

Поколение так называемых шестидесятников было в основном поколением людей, которым, к счастью, не пришлось испытать кровавых ужасов войны, жизни в ледяных окопах, не довелось хоронить фронтовых друзей, собирая куски их разорванных тел после взрывов снарядов и бомб, и преодолевать ад боёв на полях сражений, а потом из последних сил восстанавливать разрушенную страну, превозмогая послевоенные тяготы…

Конечно, появившись на свет в 30-е – 40-е, они познали холод и голод тяжёлого времени (и даже – потери близких). Но всё-таки отрочество и юность их проходили под знаком грандиозных свершений и созидания Великой страны, подъёма её науки, промышленности, искусства, светлых надежд и устремлений, первых полётов в космос…

Произведения авторов-шестидесятников были востребованы временем, а книги и журналы с художественными откровениями выходили (несмотря на ныне модные стенания о «страшных цензурных препонах» – явно преувеличенные) невероятными для сегодняшних дней тиражами…

Относят к этому литературному поколению и часть писателей-фронтовиков, чьё творчество начиналось в конце 40-х и 50-е, но прозвучало ярко в 60-е – в эпоху возродившейся после войны, буквально «восставшей из пепла» Державы, обратившейся с особым вниманием в те годы к внутреннему «космосу» человеческой души… О героях статьи, их современниках и последователях думаешь всякий раз, когда пытаешься разобраться в причинах развала Советского государства, в существовании нынешней России и той лепте, которую мог внести (и вносит) каждый, от кого зависит общественное мнение, и в какой-то мере даже ход исторических событий.

БУЛАТ  ОКУДЖАВА

Первые мои заочные знакомства с ним состоялись ещё в начале 60-х, когда в доме появился незатейливый магнитофон. Вместе с плёнками пришли тогда ко мне песни Вертинского и Высоцкого, Матвеевой и Визбора, Ножкина, Дольского, Булата Окуджавы… Они звучали в нашей квартире довольно часто. Позднее встречи продолжились благодаря книгам, пластинкам, спектаклям и кино. В годы тех заочных знакомств я и предположить не мог, что когда-нибудь буду общаться с Окуджавой в его переделкинском доме как с товарищем – заинтересованно и откровенно.

В начале лета 1992 года я снимал в Москве фильм о Дмитрии Веневитинове – незаурядном пушкинском современнике, поэте, не дожившем и до 22 лет, но оставившем заметный след в российской словесности, отечественной культуре. Параллельно с этой работой готовился к постановке чеховского «Дяди Вани» и помогал ведущему редактору литературно-художественной студии «Останкино» Дине Чупахиной в съёмках первой передачи «ПЕН-клуб». Нам надо было снять интервью с Булатом Шалвовичем, и мы поехали к нему в Переделкино.

День был солнечный и тёплый. Съёмочная группа на телевизионном автобусе долго кружила по заросшим переделкинским улочкам, прежде чем мы нашли нашего знаменитого визави. Он, сравнительно недавно перенёсший за границей сложную операцию на сердце, почти не покидал дома, жил в уединении, работая над новым романом. Дина Чупахина и её супруг, известный журналист Ионас Мисявичус дружили с Окуджавой много лет; о нашем приезде было договорено заранее, и Булат Шалвович нас ждал. Услышав автобус, он, выйдя навстречу, поздоровался со всеми и, перекинувшись несколькими фразами с Диной, пригласил к себе.

Маленький домик, приветливый и уютный, вместил всех с трудом. Операторы и осветители, звукорежиссёр с ассистентом сновали по нему туда-сюда, настраивая аппаратуру, а мы с редактором пытались, как могли, отвлечь хозяина от суеты и бедлама, хоть как-то снять невольно возникшее напряжение и неудобство. Найдя относительно спокойное место, мы расположились там и заговорили о самых разных вещах: о событиях в стране, о писательских проблемах, друзьях и литературе, метущейся российской интеллигенции. Узнав о моём желании сделать фильм о Веневитинове и его стихах, Окуджава обрадовался и заговорил о веневитиновском окружении, о воронежской родословной поэта, его короткой, но насыщенной творческой жизни, прочёл несколько памятных ему строк. Так, познакомившись, погрузились мы в пушкинскую эпоху, противоречия того времени, балы и дуэли… А когда короткое интервью было снято, пили чай и вспоминали уже о Чехове, его пьесах и удивительной прозе.

Окуджава был доброжелателен, прост и человечен. Не заметил я в нём никакой «звёздности», высокомерия, позёрства, назидательности. Напротив, очень быстро в общении с ним возникло ощущение некоторой близости взглядов, пристрастий, вкусов. Он рассказывал о своей жизни, о новой книге, об операции, о переделкинских комарах, нещадно его донимавших. Был ироничен к самому себе, но с нами вёл себя очень деликатно. В нём чувствовалась гармония, притягательность и достоинство личности.

Операторы и ассистенты, свернув провода и погрузив технику в автобус, разбрелись по переделкинской округе, а мы втроём или вчетвером всё не могли наговориться, ощущая друг к другу неподдельный интерес. Окуджава являл собой на редкость тактичную, цельную и утончённую натуру. Его дружелюбие, утончённость и рассудительность были сродни сущности его песен, вроде бы простых и понятных, но одновременно и метафоричных, философских, исповедальных.

IslBG

В жилище Булата Окуджавы оказалось множество колокольчиков и фотографий, висящих на стенах. С них улыбались близкие и дорогие ему люди: рядом с родителями и родственниками находились Ахмадулина и Искандер, Битов, Ким, Высоцкий, Даниэль Ольбрыхский… Они соседствовали с другими узнаваемыми и известными только хозяину портретами… Присутствующие на фото родные и друзья, видимо, вызывали у Булата Шалвовича необходимое ему настроение, создавали атмосферу, помогавшую жить и работать.

В том памятном разговоре об интеллигенции, её миссии, состоятельности и возможной вине в том, что происходит вокруг, напомнил я ему монолог доктора Астрова из чеховского «Дяди Вани», а потом и строчки из письма самого Антона Павловича врачу Ивану Орлову (приведённые в предисловии)… Они, как показалось тогда, придали довольно серьёзный уровень нашему общению.

Конечно, Булат Шалвович не являлся большим политиком и историком. Родившись в советское время, не мог прочувствовать на себе всего того, что поднимало людей, доведённых до скотского состояния и отчаяния крайне ужасной, несправедливой жизнью, к протестам, бунтам, революциям в разные времена и в разных странах (в том числе и в России в начале 20 века)… Об Отечественной войне знал как рядовой солдат, с присущим солдату кругозором. Не участвовал в грандиозном и очень нелёгком послевоенном строительстве страны, разрушенной «цивилизованной» фашистской Европой. Не работал в промышленности. Вряд ли мог в полной мере представить себе тяжелейший труд шахтёра, крестьянина, заводского работяги; ощутить бремя ответственности того или иного руководителя за завод, стройку, научный институт, запуск ракет в космос; за те или иные решения, принимаемые военачальниками во время войны… Едва ли мог что-то знать о деятельности западных спецслужб (постоянно работающих против Советского Союза и социалистических государств), провоцирующих по всему миру перевороты (в том числе в Венгрии, Чехословакии, Польше), кровавые бойни (в Корее, Вьетнаме, Афганистане, Чечне, Грузии…), экономические санкции и блокады, – о том, что называют геополитикой, интересами элит, «холодной» войной (являющейся, конечно, не только «холодной», а и самой настоящей горячей), приведшей к распаду СССР, а потом занимающейся и развалом России, успешно навязывая пропаганду «демократических свобод», безмерного «счастья», «справедливой» и сытой жизни всем, «не видящим дальше своего носа»… Булат Окуджава был художником – талантливым поэтом, автором стихов и песен, в лучшие из которых вкладывал частицу своей искренней, и в то же время наивной, души…

Солнце клонилось к закату, надо было уезжать, возникали даже мысли о несколько затянувшемся свидании – длиной в световой день, а он, провожая нас, вдруг по-детски сказал: «Как хорошо, что вы приехали, что мы так поговорили!». Сказал, что ему не хочется с нами расставаться и чтобы мы непременно приезжали ещё. Пожав руки друг другу, простились как давнишние приятели. За нами захлопнулись дверцы автобуса, и поехал за окнами пейзаж. Окуджава стоял и махал нам вслед – одинокий, трогательный и задумчивый. Стоял, пока автобус не скрылся за поворотом. Переделкинские картинки с редкими прохожими появлялись и навсегда исчезали из вида… Булат Шалвович – живой и осязаемый – из моей жизни уже исчезнуть не мог. Свои впечатления о нём я увозил с собой в своей памяти.

Потом были и другие встречи, в другой обстановке и при других обстоятельствах, преимущественно на съёмках «ПЕН-клуба»… Однажды, во время рабочей паузы, я прочитал ему свой экспромт – некую пародию на его стихотворение, ставшее песней, «На фоне Пушкина снимается семейство». Текст, «продолжавший» окуджавские строчки образами нового «демократического» времени, которое мы начинали наблюдать, звучал так:

 

На фоне храма курит всё семейство,

Студентки, школьницы ещё не старших классов.

Священники взирают равнодушно

На матерящихся и пьяных папуасов.

 

Татуированные, с пирсингом в печали:

Им денег не хватает на соблазны –

Ведь жизнь пестрит рекламными щитами,

В которых даже гнусности «прекрасны».

 

Порывы светлые окончены, как споры.

И улицы текут, куда – не знают.

В автомобильных пробках женщины, мужчины

Не улыбаются… И лишь собаки лают.

 

На фоне «Пушкинской» снимается семейство,

Афиш назойливых, потока иномарок.

И Пушкин, не являясь больше фоном,

Фотографа лишь созерцает, как подарок.

 

Кто будет счастлив с постером в обнимку

Рекламы пошлой, что везде витает?

На веки ль вечные мы с ней теперь на снимке –

Без Пушкина, который в сплине тает.

Слушая меня, Булат Шалвович грустно улыбался и удручённо кивал…

После печально известных событий 1993 года некоторые упрекали Окуджаву в том, что он приветствовал расстрел Белого Дома. Думаю, эти упрёки были справедливы только отчасти. Как сын репрессированных родителей (отец расстрелян, а мать прошла через лагеря и ссылки) и фронтовик, повидавший ужасы военного времени, он, конечно же, не хотел и боялся гражданской войны в нашей стране. К тому же, как и многие другие (тогда, в 1993-м), ещё и представить себе не мог, к чему приведут развал Советского Союза и реформы, обернувшиеся бедами и страданиями для миллионов людей, сменой социалистического строя на звериный капиталистический, повергший огромное количество наших соотечественников в нищету и абсолютное бесправие… Это даже сегодня, к сожалению, понимают не все…

БЕЛЛА  АХМАДУЛИНА

  

Песни на её стихи, звучащие с телеэкранов, мы слышим вот уже много лет. В знаменитых фильмах Эльдара Рязанова «Ирония судьбы…» и «Жестокий романс», они волнуют зрителей трепетностью чувств, нежностью и исповедальностью интонаций. Хрустальный голос самой Ахмадулиной и её запоминающееся лицо стали узнаваемы после фильма Василия Шукшина «Живёт такой парень», где Белла Ахатовна появлялась в роли журналистки. Иногда её можно было увидеть в телевизионных интервью или кадрах кинохроники…

С Беллой Ахмадулиной я познакомился в 1992-м, как и с Окуджавой, на съёмках передачи «ПЕН-клуб». Программа выходила в течение двух с половиной лет каждые 2 – 3 месяца, а потому общаться с Беллой Ахатовной мне, находясь в режиссёрской группе, приходилось не раз, обговаривая круг поднимаемых вопросов и тем. Многие тогда были ещё в перестроечной эйфории и не представляли, какими испытаниями для страны обратятся всеобщие иллюзии и простодушные мечты. Ахмадулину окружала компания друзей: Булат Окуджава и Фазиль Искандер, Андрей Битов и Григорий Горин, Виктория Токарева и Юрий Рост, Андрей Вознесенский и Виктор Ерофеев, Наталья Иванова, Олег Волков, Вячеслав Пьецух… Она, конечно же, являлась центром внимания, потому что была не только красивой женщиной, одарённейшим поэтом, но и личностью обаятельной, общительной и по-женски мудрой. Творческий дар её и биография воплощались в стихах – вдохновенных и запоминающихся.

Собранные для сценария из разных источников сведения о ней говорили, что родилась Белла Ахмадулина в 1937 году в Москве. После школы поступила в литературный институт, который окончила в 1960-м. Занималась в литературной студии поэта-фронтовика Евгения Винокурова, какое-то время работала в многотиражной газете «Метростроевец». Дебютировала стихотворными публикациями в 1955-м. Образность и психологизм её стихов, романтическая возвышенность и музыкальность сразу же привлекли к ней читателей и литературоведов. Первая поэтическая книга «Струна» вышла в 1962 году, а в 1968-м эмигрантское издательство «Посев» выпустило сборник Ахмадулиной «Озноб», в котором было собрано написанное ею за 13 лет. Выход книги за рубежом мог послужить поводом для большого скандала, но (вопреки сегодняшнему антисоветскому кликушеству) на творческую судьбу Ахмадулиной это событие не повлияло. Один за другим продолжали выходить её сборники стихотворений: «Уроки музыки» (1969), «Стихи» (1975), «Свеча», «Метель», «Сны о Грузии» (1977), «Тайна» (1983), «Сад» (1987), «Стихотворения», «Избранное» (1988), «Побережье» (1991), «Ларец и ключ» (1994)

Литературное появление Беллы Ахмадулиной совпало с возникшим в обществе интересом к внутренней жизни человека, тончайшим движениям и откровениям его души. Новая поэзия как-то активно прорвалась к нам в конце 50-х – начале 60-х годов, лишь только страна зарубцевала раны, оставленные жесточайшей войной. Кажется, сначала пришли песни, написанные Евтушенко, Вознесенским, Рождественским, Ахмадулиной и Казаковой, а потом и их стихи, зазвучавшие вдруг с эстрады самых разных сцен и подмостков.

В отличие от громких и публицистичных стихотворений коллег по писательскому цеху, строчки Ахмадулиной звучали гораздо тише и даже застенчиво, по-особому доверительно и сердечно. Булат Окуджава позже скажет о ней:

«Слушаю Беллу и вспоминаю поэтические выступления – и её, и совместные – вот уже на протяжении почти тридцати лет. И вижу различные залы: от маленьких, камерных до громадных, многотысячных, и слушателей, напряжённо ловящих каждое слово поэта. Её поэзия очень точна и очень современна, несмотря на кажущуюся старомодность, но она не проста, как не прост мир её чувств и мир её любви к окружающей жизни. Когда слушаешь её чтение, проникаешься гармонией интонации и слова, в которой всё, от улыбки до отчаяния, – отражение души, а высокопарность – результат высокого вдохновения, хотя, чтобы слушать её, мало быть просто любителем стихов, необходим талант, соответствующий таланту поэта. Её поэзия – всегда исповедь, а когда исповедь обращена к нам и делает нас сопричастными – она уже мир искусства».

В первых её стихотворных опытах 60-х (как отмечали исследователи творчества), конечно же, выделялась тема любви, которую со временем сменили темы товарищества и дружбы, утверждающиеся изысканным, иногда чуть ироничным строем стиха. В её поэзии 70-х – 80-х годов городской пейзаж сменился картинами безлюдных сельских просёлков, и деревенское уединение уже почти не нарушалось приездами «старых товарищей», как это происходило в её ранних стихах. Причинами для подобных перемен были не только жизненные неурядицы и разочарования, а и расставания с близкими людьми: один за другим уйдут из жизни Василий Шукшин, Геннадий Шпаликов, Владимир Высоцкий; уедет в эмиграцию Василий Аксёнов (вслед за Бродским, Галичем, Некрасовым); случится её семейный разлад сначала с Евгением Евтушенко, а затем с Юрием Нагибиным… Главными событиями сборника «Тайна» (1983) станут встреченный рассвет или закат, одинокое дерево с птичьим гнездом или промокающий под дождём куст. Природа в стихах Ахмадулиной превратится в главный оплот красоты, живого цветения, жизненного смысла.

На улицах небольших городков и посёлков окажется лирический герой ахмадулинской книги «Сад» (1987), подмечающий зорким глазом незатейливую жизнь современников… Калейдоскопом реалистических персонажей, их нелицеприятной «ментальности» и грустными размышлениями об окружающей действительности будут отличаться стихи 90-х (и позднее 2000-х) годов… В последнее время вместе с новыми поэтическими книгами Ахмадулиной станут появляться её проникновенные очерки и эссе, продолжающие раскрывать полнее душевный мир художника – многогранного и остро чувствующего…

Ангажированные «демократические» СМИ примутся использовать её в своей антисоветской пропаганде, показывая только то, что им выгодно из откровений поэтессы; да и окружение Беллы Ахмадулиной, безусловно, влияющее на её гражданскую позицию, «политические» пристрастия и взгляды, будет способствовать высказываниям, отчасти укладывающимся в определение интеллигенции А.П. Чехова

В начале 2000-х я узнаю о том, что она с теплотой и вниманием отнеслась к стихотворениям моего друга Владимира Шуваева, перебравшегося из Воронежа в Москву. Приняв участие в его творческом вечере, будет говорить о нём – талантливейшем поэте – признательные добрые слова…

В моём архиве 90-х находится текст, который сочинялся нами вместе с Беллой Ахатовной, шутя, после какой-то показанной в эфире пошлейшей передачи. Подтрунивая над её героями, подхватывая друг за другом рифмы, придумали «на лету» несколько четверостиший, которые сегодня могли бы стать эпиграфом ко многим опусам наших деградирующих СМИ:

Сегодняшний кумир – кретин глянцеголовый:

Нам вкусы насаждаются, увы!

И Фантомас, казавшийся уродом,

Теперь секс-символом объявлен на ТиВи.

 

Чем хуже и наглей – тем ныне и моднее.

Так повелось, таков эпохи нрав.

Кретины наступают на «гламуры»,

А кто в фаворе – тот и будет прав.

     

Кому и для чего нужны такие моды –

Определяет рынок и масскульт.

Коль не в «формате» человеческие судьбы –

Навязывают то, что продают.

 

Кретинов будем видеть повсеместно,

Их день и ночь нам станут фасовать.

Возьмёшь газету, включишь телевизор –

А там «кумир» фиглярствует опять.

 

К чему приводят битвы за прилавок,

Капитализм, наличие «свобод» –

К тому, что размножаются мутанты,

Жизнь превращается в кошмарный анекдот.

 

И что поделать, идиот глянцеголовый

Беснуется везде: он на вершине мод…

Я с горечью смотрю, как шествуют мутанты

И как за ними движется народ.

ГРИГОРИЙ  ГОРИН

Он ворвался в театральный мир чуть более 45 лет назад. Именно тогда в театре «Ленком» была поставлена его пьеса «Тиль» – шутовская комедия по мотивам народных фламандских легенд и роману Шарля де Костера. Она открыла драматурга Горина не только для советской, но и для зарубежной сцены. Вскоре после этого имя писателя появилось на афишах театров Лондона, Афин, Варшавы, Нью-Йорка… Правда, чуть раньше в Театре Сатиры была показана пьеса «Банкет», вызвавшая немалый интерес у зрителей, но написана она была совместно с Аркадием Аркановым, а потому ярким дебютом всё же явился «Тиль», за которым последовал целый ряд незабываемых произведений. 

С Григорием Гориным мне также довелось познакомиться в «ПЕН-клубе», несколько раз встречаться и общаться на телевизионных съёмках. «Гриша», как его называли друзья-писатели, производил сразу и навсегда впечатление открытого и дружелюбного человека. Он обезоруживал своей мягкой улыбкой, элегантностью, деликатным обращением, самоиронией и простотой в общении. Будучи известнейшим драматургом, Григорий Горин никогда не выглядел самоуверенным зазнайкой или лицемером. Он излучал доброту и какую-то подкупающую скромность сильного, разумного и совестливого человека. Григорий был довольно высок ростом, подтянут и крепок. Казалось, что его век будет счастлив и долог, ничто не выдавало в нём близящейся трагической развязки, вызванной болезнью, предательски настигшей Горина в расцвете творческих сил.

Обидно, что коварный инфаркт подстерёг Григория Горина в момент, когда тот, будучи врачом-терапевтом (по первой своей профессии), оказался против него совершенно беззащитным. Близкого друга, Марка Захарова, Гриша из подобного критического состояния вытащил, настояв на необходимом лечении и операции. Горина же (отметившего в 2000-м свой 60-летний юбилей) спасти подобным образом, к сожалению, не удалось.

Нужно сказать, что во многом именно благодаря сотрудничеству Григория Горина с Захаровым в театре и кино писатель-драматург (как, в свою очередь, и режиссёр Марк Захаров) обрёл всенародное признание. С совместной постановки «Тиля» началось сотрудничество этих двух художников. Потом были и «Свифт», и «Мюнхгаузен», и «Формула любви» в кино, и вдохновенная «Поминальная молитва» в захаровском театре.

Начинал Горин на эстраде как сатирик с рассказов-миниатюр, шуточных наблюдений и зарисовок, а в результате подарил современному театру, кино и телевидению череду прекрасных пьес, органично и своеобразно продолживших традиции Гоголя, Булгакова, Шварца, Эрдмана… Первые свои вещи для театра Горин писал вместе с Аркадием Аркановым. «Свадьба на всю Европу» и «Банкет» в конце 60-х стали многообещающим началом и вселили в молодого драматурга веру в свои силы. Последующие пьесы «Забыть Герострата» и «Маленькие комедии большого дома» имели немалый успех. Постановки их были осуществлены в разных театрах. За «Тилем» (поставленным в «Ленкоме» в 1974 году), появились «Феномены», «Дом, который построил Свифт», «Прощай, конферансье»… А фильмы «Тот самый Мюнхгаузен» Захарова и «О бедном гусаре замолвите слово» Э. Рязанова вознесли Горина в ряды лучших драматургов и сценаристов страны.

О нём говорили, что в основе искромётных и философских фантазий Григория Горина всегда присутствуют юмор и трогательная ирония – вещи часто дефицитные и необходимые. Их, не имеющих ничего общего с пошлым и циничным зубоскальством, так не хватает нам всем в познании наших глупостей и «достоинств»… Когда приходит пора тревог и испытаний, мы, так или иначе, тянемся если не к «философскому», то хотя бы к ироническому осмыслению событий вовне и «внутри» себя. Чувство юмора, как любил говорить Горин, есть признак ума с «конструктивным профилем». В его спасительных лучах страшные явления жизни иногда становятся жалкими, отвратительные качества в человеке – просто смешными. Юмор и ирония – великие защитные свойства каждого в отдельности и общества в целом. Необходимые эти свойства в полной мере были присущи драматургии Горина, его радующему и врачующему слову (не зря же писатель работал когда-то в «скорой помощи»).

Исцеляющий нас юмором и редкостным талантом театр Горина, увы, остался (в 2000-м году) без своего автора – человека, волновавшего и вселявшего в нас надежду… Кажется, его присутствие оберегало и «Ленком» от штампов, фокусничества и показной формалистической театральщины – всяческого выпендривания ради дешёвого зрительского смеха и рукоплесканий.

Я до сих пор помню, как понравились ему с Андреем Битовым прочитанные кем-то в «ПЕН-клубе» стихи Дмитрия Пригова и Олега Григорьева, касающиеся обнаглевшей, оторвавшейся от народа и за счёт него обогатившейся власти. С каким вниманием отнёсся он к таланту этих двух малоизвестных тогда поэтов. Одним из стихотворений было приговское:

Наша жизнь кончается
Вот у того столба.
А ваша где кончается?
Ах, ваша не кончается!
Ах, ваша навсегда!
Поздравляем с вашей жизнью!
Как прекрасна ваша жизнь!
А как прекрасна – мы не знаем,
Поскольку наша кончилась уже.

А вторым (напоминающим диалог власти и народа, оказавшегося преданным и брошенным) – стихотворение Григорьева:

– Яму копал? – Копал.

– В яму упал? – Упал.

– В яме сидишь? – Сижу.

– Лестницу ждешь? – Жду.

– Яма сыра? – Сыра.

– Как голова? – Цела.

– Значит, живой? – Живой…

– Ну, я пошёл домой!

АНДРЕЙ  БИТОВ

В 1960-м в альманахе «Молодой Ленинград» были опубликованы его рассказы, положившие начало литературной биографии студента геологоразведочного факультета Ленинградского гор­ного института Андрея Битова. Вскоре появилась его по­весть «Одна страна», а затем вышла и первая книга – «Боль­шой шар».

Карьеры геолога и горного инженера Битов не сделал, хотя и успел немного поработать после защиты диплома и службы в армии буровым мастером в геологических экспедициях. Из­менив жизненный маршрут, стал Андрей Битов по окончании высших сценарных курсов и аспиран­туры Литературного института им. А.М. Горького профессио­нальным писателем. Его ран­ние рассказы и повести обра­тили на себя внимание читате­лей и литературоведов не толь­ко нашей страны, но и за рубе­жом. Язык Битова, качество его литературы и круг поднимае­мых им нравственных проблем позволили заговорить о нем уже в начале 60-х как о писате­ле многообещающем, незаурядном. Роман «Пушкинский дом», напи­санный Андреем Битовым в 1971 году, имел особенно большой резонанс и был удостоен ряда международных премий уже в 80-х: за лучшую иностранную книгу (во Франции), Пушкинской пре­мии (в ФРГ), премии им. Анд­рея Белого (в Ленинграде)…

Надо отметить, что «Пушкин­ский дом», печатавшийся охот­нее в Европе и Америке, на родине писателя в течение не­скольких лет встречал сопротивление литературных кураторов и, приобретя отчасти скандальную репутацию, был издан лишь в «перестроечном» 1987 году. Что было понятно, ибо в романе поднимались нелицеприятные темы человеческого предательства, равнодушия и конформизма, разрушения связи времён и преемственности поколений. Все эти темы и сегодня чрезвычайно злободневны (и теперь гораздо в большей степени, чем прежде). Были они уже болезненно актуальны и во время появления романа. Потому его и не спешили печатать, учитывая как внешние события вокруг страны, так и ситуацию внутри неё.

В конце 70-х Анд­рей Битов оказался в эпицент­ре нового литературного «скандала», став одним из со­ставителей и участников самиздатовского альманаха «Метро­поль». Устав от опеки чиновников, определяющих меру актуальности и очеред­ность выхода писательских произведений, группа авторов решила своими силами издать сборник собственных текстов. Ориентирован он был на сугу­бо личные вкусы участников и отбор самих состави­телей альманаха. Создатели «Метрополя» заявили, что не потерпят в своей работе ни­какого вмешательства сверху, никаких купюр, компромиссов и цензуры. Провозгласив принципы свободы творчества, авторы альманаха, проделав огромную работу, собрали до­вольно увесистый том, объе­динивший более 20 писате­лей, рискнувших выступить против тогдашней литератур­но-издательской системы.

Деятельность уча­стников «Метрополя» сегодня кажется безо­бидной, но во времена противостояния двух систем (социалистической и капиталистической), доходившего до военных столкновений, выглядела фрондёрством, была вызовом сложившимся «правилам» внутренней жизни страны… Поэтому неудивительно, что на писательских со­браниях «старшие товарищи» принялись активно критиковать не только инициаторов сборника: Викто­ра Ерофеева, Аксёнова, Битова и Евгения Попова, – но и всех остальных авторов – от Ахмадулиной и Воз­несенского до Липкина, Бахти­на и Сапгира

Наиболее дерзкие и активные (ярые антисоветчики) – Виктор Ерофеев и Евгений Попов – вскоре были исключены из Со­юза писателей, а Василий Аксё­нов, пользуясь скандалом, выехал на запад. Семён Липкин и Инна Лиснянская ос­тавили писательский Союз сами из солидарности с «пострадав­шими» коллегами… Со временем вся эта история улеглась, и индивидуальные книги многих писателей-«метропольцев» стали выходить с прежним постоянством, а скандал лишь только увеличил количество их поклонников. Тиражи книг в советские времена были огромны, и репутацию самой читающей страны в мире Советский Союз носил по праву. Неисчислимое количество разнообразных журналов, печатавшихся тогда (многотысячными, а то и миллионными, тиражами), так или иначе находили своих авторов и своих читателей. Газеты, радио, телевидение и кинематограф также способствовали движению творческой жизни и востребованности самых разных писателей и журналистов.

Будучи не только талантли­вым литератором, но и чело­веком любознательным, благородным и инициативным, Андрей Георгиевич Битов все последующие за «метропольским» периодом годы продолжал проявлять себя как в писательстве, так и в общественной жизни. Он был избран прези­дентом ПЕН-центра, стал орга­низатором издательства «П.П.П.» (проза, поэзия, пуб­лицистика), принимал дея­тельное участие в создании журнала «Соло» и разнообраз­ных начинаниях молодых авторов, помогая открывать новые имена.

Перу Битова при­надлежат цикл повестей «Роль», книги: «Аптекарский остров», «Дни человека», «Вос­кресный день», «Улетающий Монахов», «Уроки Армении», «Путешествие к другу дет­ства», «Колесо», «Выбор нату­ры», «Азарт», «Птицы, или Но­вые сведения о человеке»… Он автор многочисленных эссе, литературно-критичес­ких статей и киносценариев, по одному из которых снят фильм «В четверг и больше ни­когда» (режиссёр Анатолий Эфрос), ставший классикой отечественного кинематографа…

Исследователи творчества писателя всегда говорили о том, что для Битова характерным было сделать предметом художественного изображения авторскую мысль, которая становилась своеобразным «персонажем» его произведений. Этой творческой задачей определялся стиль писателя – органичное соединение описания и анализа, сконцентрированное в ёмких художественных формах. В произведениях Андрея Битова нет назидательности: он не навязывает читателю своего видения событий, а предлагает ему совместный путь по лабиринтам мыслей и чувств…

Трудно сказать, избавился ли писатель от своих «либеральных» иллюзий 70-х, 80-х и начала 90-х годов, осознав и прочувствовав проблемы, постигшие разрушенную страну… Судя по всему, силы ему в последние годы давала вера в человека, который должен выживать несмотря ни на что, стараясь делать жизнь хотя бы вокруг себя по возможности справедливее и осмысленнее. Об этом он говорил на творческом вечере в Воронеже в начале июня 2015 года, выступая перед читателями после получения Платоновской премии.

Последнюю встречу с Андреем Георгиевичем Битовым (1937 – 2018) в те дни в Воронежском камерном театре, где мы говорили о наших ушедших товарищах, совместной работе в телевизионном «ПЕН-клубе» и где он высказывал невесёлые мысли о сегодняшней жизни России, я хорошо помню, как и всё, что сопутствовало нашим съёмкам в «Останкино» в начале 90-х…

ФАЗИЛЬ  ИСКАНДЕР

Весной 2019 года поклонники творчества писателя отметили 90-летие со дня его рождения. Телевидение показало снятую ещё в советских традициях передачу – встречу Фазиля Искандера со зрителями в зале «Останкино», где он рассказывал о своей жизни и творчестве, отвечая на вопросы присутствующих. Заинтересованные, одухотворённые лица останкинской студии – читателей и автора – вызывали ностальгические чувства по утраченному нами времени, запечатлённому на плёнку… Теперь, после ухода Искандера, вспоминая о съёмкам его в «ПЕН-клубе», я мысленно обращаюсь не только к монологам писателя, но и к сценарным записям (собираемым мною тогда), повествующим о его биографии.

Окончив сухумскую школу с золо­той медалью, он поступил в биб­лиотечный институт в Москве, но в 1951 году перевёлся в литературный, где за­вершил учёбу через три года. Несколь­ко лет начинающий писатель работал в газетах «Брянский комсомолец» и «Кур­ская правда». С 1956 года циклы стихов Искандера стали регулярно печататься в периодике и, прежде всего, в журнале «Литературная Абхазия». Там же, на ро­дине, вышли один за другим сборни­ки «Горные тропы» и «Доброта земли». Вслед за стихами вскоре появилась и его самобытная проза. В кон­це 50-х его рассказы напечатали в Москве журналы «Юность» и «Новый мир».

Широкую известность принесла молодому литератору сатирическая повесть «Созвездие Козлотура», где в форме социально-политического гро­теска (на примере случая из жизни провинци­альной газеты) Фазиль Искандер пока­зал структуру и состояние общества первой половины 60-х годов. После резонанса, который обрела по­весть, писатель был вынужден уйти в «детскую литературу». Этот отход Ис­кандера в детскую «тему» после успеха «Козлотура» объяснялся определёнными и вполне понятными трудностями публикаций социальной сатиры.

В рассказы о детстве, описанном через призму наивного мальчишеского сознания, были включены реалии политичес­кой жизни конца 20 – 30-х годов: НЭП, фашизм в Германии, противоречия нашей страны, в которых сосуществовали необычайный общественный подъём, надежды на лучшую жизнь и в то же время репрессии, являющиеся по сути продолжением Гражданской войны… Всё это можно было увидеть в повестях и рассказах того периода глазами действующих лиц и автора.

Серия новелл Искандера: «Дядя Сан­дро и пастух Кунта», «Чегемские сплет­ни», «Умыкание», «Бригадир Кязым». «Джамхух – сын Оленя, или Евангелие no-чегемски», «Пастух Махаз» и другие – стали основой знаменитого романа «Сандро из Чегема», который фрагментами пе­чатался в еженедельнике «Неделя» (1966) и журнале «Новый мир» (1973).

В романе оказывались перемешан­ными времена, и молодой герой в сле­дующей главе мог предстать стари­ком, а затем опять, по воле автора, возвращался в молодость. Одна из цитат моего режиссёрского сценария содержала такие слова: «Сандро был типичным карнавальным ге­роем – плутом, защитником чести, весёлым об­манщиком, вечным бездельником, празднич­ным «Великим Тамадой», простаком и хит­рецом, бесстрашным рыцарем и талантливым артистом. Вольно-весёлая атмосфера праздника определяла саму интонацию произведения. Большинство глав-новелл романа повествовали о беседах на пиру, во время засто­лья, либо завершались праздником. Каждая глава имела самостоятельный сюжет и была обогащена ассоциативными микроновеллами».

Мастерски владея стилистикой эзо­пова языка (как уверяли исследователи его литературных произведений), Фазиль Искандер использовал при­ёмы исторической аллюзии, включая ак­туальную проблематику в контекст непри­нуждённой беседы персонажей. Роман в своей «исторической» части опирался на живое, устное слово. В отличие от диссидентской антисталинской литерату­ры, где вождь показывался только в негативных, зловещих тонах, писатель выбирал прин­ципиально иное решение, наполнив своё произведение более сложной многоцветной палитрой. Об Искандере говорили, что «он изображал столк­новение патриархальной культуры и нового времени, поэтических народных верований и регламентированной иде­ологии, идиллии крестьянского быта, родовой формы управления и государственной иерархии». Тонким юмором и иронией отличались многие страницы романа, рассказывающие о самых разных, в том числе и страшных, этапах народной жизни. В произведении были представлены почти все истори­ческие периоды и действовали многие «герои» XX века. Трудно было отыскать тот со­циальный институт или исторический мо­мент в жизни общества, который так или иначе не нашёл бы своего отражения в поистине энциклопедическом по охвату событий и проблем романе.

Во второй половине 70-х годов творческая манера Фазиля Искандера заметно изменилась. В 1977-м в журнале «Наш со­временник» появилась повесть «Мор­ской скорпион», исследующая духов­ный мир современной личности в мо­мент тяжёлого душевного кризиса. Вре­менно отказываясь от смехового нача­ла, писатель явно старался продолжить тра­диции нравственно-психологической прозы. Следующим после книги «Под сенью грецкого ореха» (1979) вышел сборник «Защита Чика» в 1983 году. А во второй половине 80-х в журналах «Знамя», «Юность», «Октябрь» и «Новый мир» свет увидела целая серия его новых впечатляющих рассказов: «Бар­мен Адгур», «Чегемская Кармен», «Ши­роколобый», «Кролики и удавы»… Чуть позже (в начале 90-х) общественный резонанс вызвали ро­ман «Человек и его окрестности», пове­сти «Сумрачной юности свет», «Пшада», «Софичка», «Думаю­щий о России и американец».

Работы писателя в литературе и кинематографе (по сценариям его про­изведений снято несколько фильмов) удостоены множества наград и премий, среди которых Пушкинская премия (1992), «Болдинская осень», «Триумф» (1998) и другие.

Сегодня трудно представить, какими массовыми тиражами в советское время выходили книги таких авторов, как Фазиль Абдулович Искандер (1929 – 2016). В «перестроечные» и «постперестроечные» годы модными у нас стали однотипные кровавые детективы, эпатажные американизированные фэнтези, сборники низкопробных анекдотов и так называемая историческая и мемуарная проза преимущественно антисоветской направленности. Всё это навязчиво и довольно успешно кочует не только по полкам книжных магазинов, но и (в качестве сценарной основы) по нашим телевизионным экранам… И ясно одно: лишь при другой культурной политике (не свойственной оголтелому буржуазному государству, намеренно оглупляющему свой народ) произведения писателей уровня Искандера могут обрести новых многочисленных читателей – мыслящих и неравнодушных.

В последние годы Фазиля Искандера я как-то потерял из вида. Чем жил этот человек? О чём он думал, глядя на происходящую вокруг вакханалию, – я не знаю. Для меня его живая душа осталась в памятных мне произведениях и останкинской телестудии среди людей, внимательно слушающих писателя, тогда ещё не знающего, что будет с нами: с Россией, с его родной Абхазией, да и со всей скатывающейся к Третьей мировой войне планетой.

ОЛЕГ  ВОЛКОВ

Судьба писателя Олега Васильевича Волкова оказалась на редкость удивительной – насыщенной разнообразными событиями, во многом драматичной. В ней переплелись светлое детство (которое не затронули ни Русско-японская война, ни революция 1905 года, ни чудовищная Первая мировая), трагические годы, проведённые в ГУЛАГе, и многолетнее литературное творчество, результатом которого стали произведения, отмеченные заграничными и отечественными премиями и читательским признанием. В конце 50-х вышла его книга «„Последний мелкотравчатый” и другие записи старого охотника», а также несколько глав пронзительного повествования «Погружение во тьму», сделавшие автора известным широкой публике…

Мы познакомились с Волковым на съёмках передачи «ПЕН-клуб» в «Останкино» в 92-м или 93-м году. Олег Васильевич, только что получивший Государственную премию, вызывал всеобщий интерес стойкостью характера, творческим упорством, оптимизмом и бодростью, несмотря на свой преклонный возраст. К каждому его слову прислушивались уважительно и чутко. Впрочем, о своей жизни он говорил менее охотно, чем о жизни писателя Владимира Набокова, с которым вместе учился. Между тем биография самого Олега Волкова была поразительной. О ней свидетельствовали тогда статьи, ему посвящённые, время от времени появлявшиеся в периодике…

Среди его предков было много военных, только адмиралов – семь. В их числе первооткрыватель Антарктиды, герой Наваринского сражения, командующий Черноморским флотом Михаил Лазарев. Отец писателя, Василий Александрович, являлся одним из директоров Русско-Балтийского завода и принадлежал к той части потомственного дворянства, чья деятельность способствовала определённому подъёму промышленности дореволюционной России. Волков-старший был лидером Партии кадетов и твёрдо верил в славное предназначение Родины, несмотря на все раздирающие империю противоречия. В семье Волковых было семеро детей. Их воспитывали на примере старших поколений в духе ответственности и внутренней дисциплины, готовности к достойному служению Отечеству.

Будущий писатель после начального домашнего образования, традиционного для состоятельных дворянских династий, продолжил учёбу в знаменитом Тенишевском училище (где он оказался одноклассником Владимира Набокова), по окончании которого Олег Волков был принят на факультет восточных языков Петербургского университета. Но учиться ему там не пришлось, так как помешали события 1917 года. Революции и последовавшая за ними Гражданская война оказались для многих суровым испытанием. Семейство Волковых не стало исключением, но, невзирая на все сложности жизни, не захотело эмигрировать. Отец писателя Василий Александрович будет работать заместителем начальника Волховстроя, но в 19-м скончается от сердечного приступа. Сын же его Олег (выбрав сторону белых) в составе конного отряда в 18-м году предпримет попытку пробраться в Екатеринбург для освобождения царской семьи. Преодолев непростой путь, отряд опоздает. Неудачной окажется и его попытка пробиться к Врангелю…

Переехав в Москву, Олег Волков работал сначала переводчиком в комиссии Ф. Нансена, а позднее в греческом посольстве. В феврале 1928 года он был арестован и привезён на Лубянку. С этого момента начнётся его почти 28-летняя(!) эпопея всяческих мытарств. Биографические источники позднее будут подробно перечислять этапы его нелёгкой жизни: Бутырская тюрьма, Соловецкий лагерь особого назначения, ссылка в Тульскую область, заменившая Соловки благодаря настойчивым хлопотам брата Всеволода (который погибнет во время Отечественной войны на фронте). Тюрьма в Туле, снова Соловецкий лагерь, этап в Котлас, лагерь в Ухте… Лесоповал, болезнь лёгких и дистрофия, спасший от смерти госпиталь, освобождение до срока по болезни – и снова арест, Красноярская тюрьма, ссылка в Ярцево на Енисее, таёжный охотничий промысел… Все эти драматические повороты судьбы выпадут на долю человека, попавшего в горнило Гражданской войны и «послевоенного» продолжения выяснения отношений между «белыми» и «красными», усугубившиеся враждебным окружением Советского Союза европейскими странами (боящимися распространения коммунистических идей), противостоящими СССР и готовящимися ко Второй мировой войне…

Всеми силами Олег Волков старался сохранить в себе то, что было заложено семейным воспитанием и чувством человеческого достоинства. Позже он вспоминал, как, шагая в колонне зеков, конвоируемых на заснеженную лесную делянку, шептал знакомые с детства стихи, помогающие ему жить… Его биографическую книгу «Погружение во тьму» (1957 – 1979) – называли свидетельством величия несломленного духа, благородства и стойкости человека, оставшегося верным своим принципам и идеалам.

Особенностью романа явилось то, что, говоря от своего имени, автор рассказывал в нём о трагических событиях лагерной жизни очень сдержанно, то ли стесняясь, то ли опасаясь «выжать» у читателя слезу, что придавало особую мужественность, строгость и мудрость повествованию. Роман Волкова отличался от большинства произведений о репрессиях 30-х – 40-х годов: его главная тема – не коварство карающей власти (существовавшей в условиях не только внутренних трудноразрешимых проблем, но и ужасающих внешних, приведших к войне Отечественной с десятками миллионов жертв), а противостояние страшным обстоятельствам человека, не поступившегося своими убеждениями.

В 1955-м Олег Васильевич был освобождён и полностью реабилитирован. Ещё в ссылках он выкраивал время для литературных опытов: делал переводы, писал очерки и статьи и отсылал их в редакции через подставных лиц. После реабилитации и получения паспорта можно было работать, не скрываясь.

Вслед за «Последним мелкотравчатым…» вышло ещё более 10 сборников повестей и рассказов, очерков и статей. Писателем были переведены два тома книги А. Боннара «Греческая цивилизация», мемуары Э. Эррио «Из прошлого. Между двумя войнами», книга «Ренуар», написанная сыном художника, и несколько романов О. Бальзака и Э. Золя.

Впервые напечатанный во Франции роман «Погружение во тьму» принёс автору известность за рубежом. На склоне лет писатель получил международное признание. Он стал одним из первых лауреатов Государственной премии России, правительство Франции наградило его высшим орденом для деятелей искусств, в Германии роман был отмечен Пушкинской премией фонда Альфреда Тепфера.

В 90-е во время «демократических» безумств и развала страны запомнилось высказывание Олега Васильевича Волкова о том, что он готов отсидеть ещё 28 лет, лишь бы не видеть позора и унижения России…

Помню, как на одной из встреч в «ПЕН-клубе» во время рассказа Волкова об убийстве революционерами Николая II и его возмущения по этому поводу другой замечательный писатель (историк по образованию) Вячеслав Пьецух вступил с ним в неожиданный спор с весьма аргументированной позицией. Вячеслав Алексеевич стал перечислять русских царей и царевичей, погибших от рук своих сподвижников и близких людей – отнюдь не революционеров. Сконфуженный, Олег Васильевич замолчал, как будто бы впервые задумавшись о страшных страницах истории Российского государства и причинно-следственных связях тех или иных её периодов…

До последних дней своей жизни писатель продолжал заниматься литературным трудом. Умер он в Москве в феврале 1996-го на девяносто седьмом году жизни.

  ВИКТОРИЯ  ТОКАРЕВА

Помимо впечатлений от встреч с Викторией Самойловной на съёмках «ПЕН-клуба», в которых писательница принимала участие, остались в моей памяти и передачи канала «Культура», ей посвящённые, под общим названием «Она написала себе роль…». Размышления Токаревой о времени, коллегах, кинематографе запомнились оригинальностью взгляда, были смелы и подробны, точны в характеристиках друзей и знакомых, представ монологами талантливейшей женщины, немало сделавшей в литературе… Многие хорошо помнят фильмы, снятые по её сценариям, сборники повестей и рассказов, спектакли, шедшие по произведениям Токаревой не только в столичных театрах, но и на сценах Воронежа, в том числе и на подмостках нашего института искусств…

Готовясь к работе в «ПЕН-клубе», я вносил в сценарный план выдержки из разных статей о ней и предисловий к её сборникам, рассказывающих о жизни писательницы.

Она родилась в 1937 году в Ленинграде в семье инженера. Во время войны Токаревым удалось избежать блокады: они эвакуировались на Урал. Потом были возвращение в родной город, школа, музыкальное училище, преподавание музыки.

Один из дебютных её рассказов «День без вранья» напечатал журнал «Молодая гвардия» в 1964 году. Событие это оказалось поворотным в её жизни. Поступив во ВГИК, она вскоре стала успешным сценаристом. А фильмы, снятые по её сценариям, такие как: «Джентльмены удачи», «Сто грамм для храбрости», «Совсем пропащий», «Мимино», «Шла собака по роялю», «Шляпа», «Перед экзаменами», «Талисман» – сделали её любимицей многих и многих зрителей.

В конце 60-х – начале 70-х годов появились первые книги Виктории Самойловны: «О том, чего не было», «Когда стало немножко теплее», «Летающие качели», принёсшие известность в читательской среде не только у нас, но и за рубежом. Книги со временем перевели на все европейские языки и стали издавать во многих странах мира.

Герой её упомянутого рассказа «День без вранья» – школьный учитель французского языка – решает прожить день, ни в чём не покривив душой, говоря только правду. Вместо того, чтобы объяснять пятиклассникам скучную грамматику, учитель рассказывал им о художественном переводе, читал наизусть произведения Ромэна Роллана и Франсуа Рабле. Тогда он впервые заметил, что дети смотрят не сквозь него, а именно на него самого – заинтересованно и доверчиво. Герой старается быть таким, какой есть, не только с учениками, но и с любимой девушкой, её родителями, со школьным завучем, с контролёром в автобусе. Он проживает день так, как хотел, никого не боясь и не лицемеря даже в мелочах. Но оказалось, что только дети сумели понять его верно. Прожив день без вранья, учитель осознаёт, что говорить правду мало – надо жить по правде, иначе существование теряет Смысл. Токарева не пишет, удастся ли молодому человеку переменить свою жизнь. Финал остаётся открытым и допускает прямо противоположные толкования, заставляя читателя думать и сопереживать герою.

Открытость финала, вопросы, остающиеся без ответа, станут особенностью «почерка» писательницы. Ей не было присуще навязчивое морализаторство. Самоирония автора и персонажей исключала назидательность. Она писала вроде бы о простых, негероических людях в обыденных обстоятельствах, но искренность и душевность её героев неизменно подкупали читателей.

Лучшие произведения Виктории Самойловны, по словам литературоведов, ускользают от односторонних оценок как в отношении сюжета, так и стиля. Пространство её рассказов – всегда пространство любви, оно одухотворено высоким чувством и ею защищено от «чернухи» и претенциозности, которые возникают из унылой обыденности или фокусничества в сочинениях некоторых современных писателей.

Один из специалистов, комментируя творчество Виктории Токаревой, отмечал: «Живо и образно она говорит о путях и заблуждениях любви, смешивая тонкую иронию и горько-сладкую меланхолию, но никогда не пренебрежительно и не сентиментально. Она отнимает пафос у большого слова «любовь». Вместо этого показывает людей, чувства которых не всегда однозначны, которые ошибаются и меняются, которым приходится учиться, отказываться от чего-то. При этом неважно, как называются места, где происходят эти истории, – Москва, Баку или Воркута, – язык Токаревой понятен везде».

Её простой, общепонятный язык выразителен за счёт того, что она возвращает непосредственную суть даже словам из пословиц и устойчивых сочетаний. Если бы не выразительная авторская интонация, некоторые произведения писательницы можно было бы отнести к чистой «беллетристике», но именно единая стилистика, выразительная интонация и исповедальность, чуждые обезличенной занимательности, и делают её прозу проникновенной и самобытной.

Сегодня писательница продолжает работать, выпуская новые книги. По её рассказам появляются новые фильмы и спектакли. С неизменным уважением она всегда отзывается о друзьях: Фазиле Искандере, Андрее Битове, Владимире Войновиче, Александре Володине, Булате Окуджаве, Юрии Нагибине и, конечно же, о своём давнишнем соавторе по кино – режиссёре Георгии Данелии. А среди самых любимых писателей называет Чехова… В её послужном кинематографическом списке – целая серия незабываемых картин, таких как: «Урок литературы», «Джентльмены удачи» (с Георгием Данелия), «Совсем пропащий» (экранизация романа Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна», с Георгием Данелия), «Сто грамм для храбрости», «Мимино» (с Резо Габриадзе и Георгием Данелия), «Перед экзаменом», «Шла собака по роялю», «Шляпа», «Талисман», «Стечение обстоятельств», «Ты есть…», «Вместо меня», «Простая история»… Кроме этих упомянутых художественных фильмов, снятых по её сценариям и новеллам, есть ещё картины короткометражные, телевизионные спектакли и телефильмы, снятые большей частью на советском телевидении… Пропитанным антисоветизмом журналистам, спрашивающим Викторию Самойловну о том, почему она не принимала участие в диссидентском движении, писательница отвечает, что не видела в этом необходимости, что выбранная профессия, работа, независимость и внутреннее равновесие для неё были важнее, чем диссидентство и диссидентская тусовка, отнимающие много сил.

Встреч с Викторией Токаревой и её произведениями, лиричными и трогательными, мы продолжаем ждать вновь и вновь. А одним из пожеланий в её адрес оставить главное – чеховское: мыслить и чувствовать крупно, пристально вглядываясь в историю своей страны и её многострадального народа. Ведь, как говорил Антон Павлович, на плечах его стоит вся наша культура, литература и сама жизнь.

ВЛАДИМИР  ВОЙНОВИЧ

Я не помню Владимира Войновича в «ПЕН-клубе», хотя материалы о писателе для съёмок собирал также. Зато хорошо помню его приезд в Воронеж в марте 1992 года на премьеру постановки режиссёра Анатолия Иванова «Любовь по переписке». Инсценировку по повести Войновича написал завлит Кольцовского театра Николай Тимофеев. Спектакль получился ярким и эмоциональным. О нём с восторгом отзывались зрители, театральные критики и сам автор… Писателю показывали тогда памятные места города, связанные с именами Бунина и Мандельштама, а в актовом зале университета состоялась его встреча с воронежцами. Он отвечал там на самые разные вопросы, многие из которых касались, конечно же, биографии, творчества, жизни в эмиграции…

Владимир Николаевич Войнович родился в столице Таджикистана Сталинабаде (позже переименованном в Душанбе). Отец его был журналистом, а мама – учительницей. В 1937 году отца арестовали, и семья спешно переехала в Запорожье. Там их и застала война. Отец, вернувшись из лагеря, ушёл на фронт. А будущий писатель, как и многие другие, превозмогая тяжелейшие бедствия военного и послевоенного времени, сменив несколько мест проживания, работал пастухом в колхозе, учился в ремесленном училище, а после него какое-то время трудился на заводе и стройке.

В армии Владимир Войнович начал писать стихи, благодаря которым к нему пришли первые успехи. «Песня космонавтов» стала очень популярна в нашей стране. Даже Никита Сергеевич Хрущёв не удержался от того, чтобы не запеть её с трибуны Мавзолея во время торжественной встречи Юрия Гагарина. Поэтические строчки Войновича из этой песни «На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы» услышал весь мир. Популярной стала и другая песня Войновича «Рулла, ты, рулла…», которую нередко передавали по радио, пели на концертах и «Голубых огоньках».

Но литературная известность писателя-прозаика пришла к нему после его публикаций в журнале Твардовского «Новый мир». Напечатанная в этом издании повесть «Мы здесь живём» (в январе 1961 года), а также рассказы «Хочу быть честным» и «Расстояние в полкилометра» позволили заговорить об авторе, как об одном из молодых дарований. Внимание читателей привлекли и повести «Два товарища», «Путём взаимной переписки», «Степень доверия».

Ранние произведения Войновича, довольно реалистичные и вдохновенные, были напоены романтикой молодости и его работы в Казахстане, куда он уехал после второго курса Московского пединститута по комсомольской путёвке осваивать целину. Очень скоро разнообразный и нелёгкий жизненный опыт найдёт выражение в гротескной форме его последующих сочинений – сатирических и фантастических.

Новые откровения писателя, в которых будут проступать модернистская «стилистика» и метафоричность, вызовут опасения и неприятие некоторых критиков. Тем не менее, до 1968 года литературная карьера Войновича будет очень удачной. Некоторые его произведения окажутся весьма сценичны. Их наперебой примутся ставить многие и многие театры страны. Живость характеров, яркая типизация и оригинальность образов, динамичность сюжета, колоритные речевые характеристики, тонкая ирония, юмор – всё это будет привлекать театральных постановщиков в инсценировках Владимира Войновича.

Ситуация для Владимира Николаевича изменится тогда, когда он начнёт выступать с петициями в защиту писателей А. Синявского, Ю. Даниэля, а позднее с протестами против преследования Солженицына и Сахарова. В конце 60-х – начале 70-х годов в столичных кругах «правозащитные настроения» станут своего рода модой. «Правозащитников», правда, будут мало интересовать причины и последствия Второй мировой войны, с её 70-миллионными жертвами. Они не станут вспоминать об атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки, кровавых войнах в Азии, где некоторые страны будут десятилетиями бороться за свою независимость, освобождаясь от губительной колонизации («цивилизованной Европой» и Соединёнными Штатами Америки) с помощью Советского Союза. Их почему-то «не заинтересуют» многочисленные людские потери в этой борьбе. Зато вынужденные «вводы» советских войск в Венгрию и Чехословакию окажутся «притчей во языцех» на долгие годы. Свои претензии к советской власти, армии и государственной политике, а также противостояние «системе» некоторые представители племени диссидентствующих сделают смыслом жизни и стимулом к творчеству. В этой когорте окажется и Войнович – в общем-то далёкий от политики человек, но независимый и свободолюбивый.

Бурлескный и скандальный роман писателя «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» получит известность за границей. Его публикации там и сопровождающая шумиха усугубят конфликт автора с властями СССР и подтолкнут к эмиграции. С 1981 года Владимир Войнович будет жить в Мюнхене, где продолжит активно работать. Там появятся его новые произведения, среди которых наиболее заметными станут «Москва-2042», «Замысел» и повесть «Дело № 34840».

Роман «Москва-2042» наделает в «перестроечной» стране много шума, и прежде всего потому, что читавшие его увидят в карикатурной фигуре главного героя Сим Симыча Карнавалова пародию на Александра Солженицына – «икону» диссидентства и «шестидесятничества». Книгой Войновича будут зачитываться и передавать из рук в руки, высоко оценивая сатирическое начало, смелость и прозорливость автора. Резонанс окажется таким, что вернувшемуся в страну Войновичу придётся делать заявления о том, что литературный герой – это всего лишь художественный образ, который не стоит отождествлять с реальной личностью, даже если она (эта личность) находит с персонажем произведения немало общего. Продолжавшим не соглашаться, возмущаться и вопрошать Владимир Николаевич ответит:

«Многие из них ещё недавно пытались меня уличить, что я, оклеветав великого современника, выкручиваюсь, хитрю, юлю, виляю и заметаю следы, утверждая, что написал не о нём. Вздорные утверждения сопровождались догадками совсем уж фантастического свойства об истоках моего замысла.

Должен признаться, что эти предположения меня иногда глубоко задевали и, в конце концов, привели к идее, ставшей, можно сказать, навязчивой, что я должен написать прямо о Солженицыне и даже не могу не написать о  нём таком, каков он есть или каким он мне представляется. И о мифе,  обозначенном этим именем.

  Созданный коллективным воображением поклонников Солженицына его мифический образ, кажется, ещё дальше находится от реального  прототипа, чем вымышленный мною Сим Симыч Карнавалов, вот почему,  наверное, сочинители мифа на меня так сильно сердились…

«Архипелаг ГУЛАГ» сознания моего не перевернул, но на мнение об авторе повлиял. Оно стало не лучше, а хуже.  Я ведь до сих пор держал его почти за образец. Пишет замечательно, в поведении отважен, в суждениях независим, перед начальством не гнётся и перед опасностью не сгибается, всегда готов к  самопожертвованию.  Сравнивая себя с ним, я думал с горечью: «Нет, я так не умею, я на  это не способен». Я сам себя уличал в робости, малодушии и слабоволии,  в стремлении уклониться от неприятностей и в том, что свою неготовность пойти и погибнуть за что-нибудь пытался оправдать семьей,  детьми, желанием написать задуманное и самое позорное желанием ещё просто пожить.

Я смотрел на него, задравши голову и прижмуриваясь, чтоб не ослепнуть. Но вот он стал снижаться кругами и вопреки законам оптики  становился не больше, а меньше.  Меня не столько то смутило, что он под псевдонимом Ветров подписал в лагере обязательство сотрудничать с «органами», сколько возникшее  при чтении этого эпизода в «Архипелаге» чувство, что признание  выдаётся за чистосердечное, но сделано как хитроумный опережающий шаг. Воспоминатель поспешил обнародовать этот случай, не дожидаясь, пока за  него это сделают его гэбэшные оппоненты.

Сам факт меня не смутил бы, если бы речь шла о ком-то другом. Я обычно не осмеливаюсь судить людей за слабости, проявленные в  обстоятельствах, в которых мне самому быть не пришлось. Тем более я не  поставил бы лыко в строку тому, кто обязательство подписал, но от  исполнения уклонился и сам поступок свой осудил. Любого в такой ситуации корить было б не хорошо. Но в данном случае речь ведь идет о человеке, который претендует на исключительную роль непогрешимого морального авторитета и безусловного духовного лидера. Он с особой  настойчивостью и страстью попрекает нас в конформизме, обвиняет во  всех наших слабостях и грехах, видя себя самого стоящим на недоступной  нам высоте.

А оказывается, на доступной высоте он стоит. Но претендует на большее. Он от исполнения обязательства уклонился, а в то, что так же могли уклониться другие, не верит. Почему же? Насколько нам известно (и сам он о том свидетельствует), даже и в тех крайних обстоятельствах  жизни были люди, которые на подобные компромиссы не шли вообще…».

Критическое мнение о Солженицыне Владимира Войновича стало ещё одним среди суждений авторитетных писателей и историков, которые здесь упоминать кажется необязательным, ну кроме, может быть, принадлежащего герою-фронтовику, доктору философских наук Александру Зиновьеву, когда-то бывшему одним из лидеров диссидентства, но после серьёзного анализа причин развала Советского Союза и катастрофы, постигшей Россию в 90-е, пересмотревшему свои прежние взгляды:

«Солженицын был орудием холодной войны. Все его предложения способствовали только одному – разрушению России. Он стал знаменем разрушения России.

«Архипелаг ГУЛАГ» был, есть и будет «рабочим инструментом» того, что в него заложил его создатель-нобелиат. А именно – орудием разрушения советской системы. Именно разрушения. Достаточно прочитать всего полглавы из «Архипелага», чтобы понять, что эта книга не созидательная, а деструктивная.

…Солженицын целился своим орудием в коммунизм, но попал, в том числе, и в Россию. И эти попадания, даже после смерти автора «Архипелага», продолжают сотрясать страну и сеять не разумное, доброе, вечное, а смятение в умах. И не только…

Социологически он абсолютно безграмотный человек. Всё, что он говорил, с социологической точки зрения, – это бред сивой кобылы…».

В конце 80-х Войнович получил возможность вернуться в Москву и жить на два дома. В последние годы писатель был увлечён живописью. Живописные опыты его достаточно хорошо известны поклонникам Владимира Николаевича…

Памятный же спектакль Кольцовского театра «Любовь по переписке», а также встречи с воронежской интеллигенцией вызовут у писателя массу приятных и незабываемых впечатлений. О них он будет говорить не раз в своих интервью и выступлениях по радио даже за рубежом.

                                               АНДРЕЙ  ВОЗНЕСЕНСКИЙ

Знакомство с поэтом произошло с забавного эпизода. Увидев в руках одного из участников съёмочной группы только что вышедший сборничек Сергея Довлатова «Записные книжки» (где в шуточной манере, среди других миниатюр, рассказывалось о драке писателя Битова с Вознесенским), Андрей Андреевич сразу смутился, занервничал и, обращаясь к Битову, сказал: «Прежде, чем начинать нашу встречу, надо заявить, что описываемого Довлатовым случая в реальности никогда не было. И я хочу, чтобы это все знали». Битов, улыбаясь, закивал в ответ. Оба Андрея обнялись и стали обсуждать нюансы предстоящих съёмок. В этот момент кто-то из присутствующих произнёс: «Но ведь с другой стороны, дыма без огня не бывает – или как?». Все расхохотались. А к довлатовской книге протянулось несколько рук…

Кто только не знал о Вознесенском в Советском Союзе. Люди, даже далёкие от поэзии, были наслышаны о том, что на одном из первых выступлений поэтов на стадионе «Лужники» (где он участвовал) присутствовало более 10 тысяч человек, что в 1963-м в Париже с успехом прошёл его поэтический вечер, вскоре после которого состоялась премьера спектакля по циклу его стихов «Антимиры» в нашумевшем уже Театре на Таганке (кстати, сыгранного на сцене 700 раз). А самое главное, знали, что на встрече с деятелями культуры в Кремле 7 марта 1963 года против Вознесенского гневно выступил Хрущёв, назвав его «подхалимом наших врагов», которому «хоть сегодня могут выдать паспорт, чтобы он уезжал к чёртовой бабушке» за границу… Правда, мало кто слышал (современные СМИ об этом не говорят), что во время этого разноса Вознесенский не выглядел смелым героем, бросившим «вызов системе», а был растерян, испуган и стал просить Хрущёва прочитать с трибуны реабилитирующее его стихотворение – «Секвойю Ленина», – начинавшееся словами:

В автомобильной Калифорнии,

Где солнце пахнет канифолью,

Есть парк секвой.

Из них одна

Ульянову посвящена…

 

А заканчивавшееся так:

 

…Секвойя – свет мой и товарищ.

В какой бы я ни жил стране,

Среди авралов и аварий,

Среди оваций карнавальных,

Когда невыносимо мне,

Я опускаюсь, как в бассейн,

В её серебряную сень.

Её бесед – не перевесть…

Секвойи – нет?

Секвойя – есть!

 

 Наверняка не слышали многие и о том, что никаких репрессивных мер к поэту после хрущёвской эскапады не последовало. К трём сборникам Андрея Вознесенского начала 60-х: «Мозаика», «Парабола» и «…Треугольная груша», (вышедшим немалыми тиражами и с соответствующими гонорарами) – вскоре прибавились «Антимиры» (начальным тиражом 60 тысяч экземпляров), «Ахиллесово сердце» (тиражом 100 тысяч), «Стихи» (в серии «Россия – Родина моя»), на рубеже 60-х – 70-х «Тень звука» (также тиражом 100 тысяч экземпляров)…

В моём режиссёрском досье к «ПЕН-клубу» (постоянно пополнявшемся) содержалось немало цитат из биографии Вознесенского и комментариев к его творчеству, в которых говорилось, что он родился 12 мая 1933 года в Москве, что его отец, Андрей Николаевич Вознесенский, был инженером-гидротехником (доктором технических наук, профессором, директором Гидропроекта, Института водных проблем АН СССР), участником строительства Братской и Ингурской гидроэлектростанций, заслуженным деятелем науки и техники Узбекской ССР, а мать, Антонина Сергеевна, родилась во Владимирской области. Прапрадед Андрея Андреевича, Андрей Полисадов, был архимандритом, настоятелем Благовещенского муромского собора на Посаде.

В Киржаче Владимирской области Вознесенский провёл часть детства. Во время Великой Отечественной войны Андрей с матерью были эвакуированы из Москвы и жили в городе Кургане в семье железнодорожного машиниста. Там он учился в одной из местных школ. Позднее, вспоминая эту пору, Андрей Андреевич писал: «В какую дыру забросила нас эвакуация, но какая добрая это была дыра!».

После возвращения из эвакуации он продолжил учёбу в Москве. В четырнадцатилетнем возрасте послал свои стихи Борису Пастернаку, дружба с которым в дальнейшем оказала влияние на жизнь и поэтическую судьбу. В 1957 году Андрей Вознесенский окончил Московский архитектурный институт.

Его дебютный сборник – «Мозаика» – был издан во Владимире в 1960-м. Второй – «Парабола» – почти одновременно вышел в Москве. Обе книги сразу стали библиографической редкостью. Одно из выделявшихся стихотворений этого периода – «Гойя», нестандартно отразившее трагедию Великой Отечественной войны, – было «обвинено» в формализме.

Первые же произведения поэта, сразу отразившие его своеобразный стиль, отличались стремлением «измерить» современного человека «категориями и образами мировой цивилизации, экстравагантностью сравнений и метафор, усложнённостью ритмической системы, звуковыми эффектами». В нём увидели последователя не только Маяковского, Хлебникова, Пастернака, но и одного из последних футуристов – Семёна Кирсанова. Вознесенский написал стихотворение «Похороны Кирсанова», позже положенное на музыку под названием «Памяти поэта» большим поклонником Кирсанова Давидом Тухмановым.

Окончание «оттепели», «железный занавес» и «страшные тиски режима» не помешали Андрею Вознесенскому путешествовать по многим странам мира и даже заявлять иногда своё несогласие с внутренней и внешней политикой Советского государства. Так, в 1968-м направил он в «Литературную газету» для публикации письмо протеста против ввода советских войск в Чехословакию. Затем – послание в защиту Солженицына. Были и другие выступления и действия поэта (в их числе и участие в нелегальном сборнике «Метрополь» в 1979 году), за которые он мог бы пострадать. Но несмотря ни на что, Вознесенский продолжал свои зарубежные вояжи и публикацию книг, выходивших огромными тиражами (от 100000 до 300000 и более) вплоть до развала Советского Союза: «Взгляд» (1972), «Выпусти птицу» (1974,), «Дубовый лист виолончельный» (1975), «Витражных дел мастер» (1976, 1980), «Соблазн» (1978), «Избранная лирика» (1979), «Безотчётное» (1981), «Иверский свет» (1984), «Прорабы духа» (1984), «Ров» (1987, 1989), «Аксиома самоиска» (1990), «Россія, Poesia» (1991), «Стихотворения и поэмы» (1991)… Кроме того, его стихи печатались в книгах и журналах, выходивших в союзных республиках и областных центрах.

Критики говорили о том, что в поэзии Вознесенского осуществилась мечта футуристов запечатлеть мир не в статике, а в движении, что он – творец словесных пейзажей и натюрмортов, до сих пор не нашедших адекватного воплощения даже в живописи конца 20 века, что по праву унаследовал от Маяковского, Есенина, Пастернака молодежную аудиторию (например, Политехнического музея, где публика радостно приветствовала новые незнакомые ритмы и экстравагантные образы). Радовались тому, что поэт стремился к обретению новых степеней свободы поэтической речи, в то время как традиционный язык отставал от ритмов и скоростей постиндустриального мира…

В статьях о нём какие только произведения Вознесенского не цитировались исследователями литературы: «Лонжюмо», «Лёд-69», «Повесть под парусами», «Вечное мясо», «Андрей Полисадов», «Мой Микеланджело», «Ахиллесово сердце», «Тень звука», «Взгляд»… Большой резонанс имела поэма Вознесенского «Авось», лёгшая в основу популярной рок-оперы «„Юнона” и „Авось”» на музыку А. Рыбникова в постановке Театра им. Ленинского комсомола в Москве.

В начале 1980-х Вознесенский отличился статьёй-манифестом «Архистихи», провозгласив равенство между звуком и изображением в поэзии, – тезис, подкреплённый примерами из собственного творчества поэта, стремящегося соединить художественную выразительность слова и его графического изображения.

Именно в 80-е поэт подошёл к новому жанру «видеом», где изображение неотделимо от звука. Первая видеома «Поэтарх» (1986) была создана для Парижской выставки: золотой шар на голубом фоне неба и тянущиеся от него вверх золотые нити с буквами алфавита. К началу 90-х видеомы занимают ведущее место в поэзии Вознесенского. Большую популярность обрела видеома «Как найти в МоСКВе СКВ?», раскрывающая время безудержной инфляции и реформ.

В 90-е же проявил себя Вознесенский в поэтическом уличном перфомансе, установив в Неждановском переулке Москвы скульптуру пасхального яйца. В газете «Известия» печатался его «бесконечный сонет» «Россия воскресе». Коллаж, анаграмма, видеома, палиндромная рифма, классический сонет, бурлеск, молитвенный и литургический стих – такова богатейшая «палитра» поэмы.

О нём говорили, что он принципиально не примыкал ни к одной из модных эстетических школ. Справедливо считал, что постмодернизм и концептуализм в России при всей своей культурной значимости далеки от достижений русской поэзии, что его более поздняя поэзия пронизана редкой эстетической цельностью, поисками мирового поэтического языка, понятного без перевода всем народам. А лейтмотивами стали словесные мосты между народами и временами: Россия и Америка, Россия и Франция, Россия и Пастернак, Россия и Маяковский, Россия и Поэзия, Россия и весь мир. Его считали после И. Эренбурга неофициальным «полпредом» европейской и американской культуры в России. Статьи-эссе Вознесенского о Пикассо, Дали, Шагале, Раушенберге казались своеобразными манифестами, связующими живопись и поэзию. Поклонники творчества поэта уверяли, что благодаря эссе-видеомам совершенно по-новому воспринимаются давно знакомые миру шедевры живописи.

Поэтом мысли, поэтом-архитектором, поэтом звука и коллажа, футуристом и авангардистом называли Андрея Вознесенского исследователи его творчества. Правда, среди них были и другие, которые обвиняли его в трюкачестве, холодности, формализме, избыточной усложнённости, эстрадной публицистичности, наконец, в конформизме.

Вознесенский – лауреат Государственной премии СССР (1978; за поэму «Витражных дел мастер»), почётный член Баварской Академии и Американской Академии искусств, почётный член Гонкуровской Академии и Академии Малларме, действительный член Российской Академии образования (1994). Среди его наград – орден Трудового Красного Знамени (1983)…

Я не случайно посвятил столько слов Андрею Вознесенскому, ибо он, конечно же, как и Евтушенко, Рождественский, Ахмадулина и Окуджава являл собой пример личности неординарной, масштабной, артистичной, много сделавшей, влиятельной и, как теперь говорят, медийной и харизматичной. С ним мы встречались помимо «ПЕНа» и в Воронеже, во время его приезда в январе 1999-го с выставкой видеом (на самой выставке и после концерта в «Апексе»). Помогая воронежским известным литераторам и краеведам фотографироваться с Андреем Андреевичем, я объяснял ему, кто есть кто. Он же рассказывал мне о чрезвычайно впечатлившей его встрече с нашими художниками – Алексеем Загородных и Владимиром Поповым, – подарившими поэту две понравившиеся ему картины…

Знаю, что многих раздражали бесконечные заграничные путешествия Вознесенского и Евтушенко (в советское время) на фоне их вызывающих антисоветских выпадов – как поэтических, так и публицистических. В съёмочной группе «ПЕН-клуба» в Москве в начале 90-х ребята операторы и ассистенты, например, вспоминали двух «сиятельных» героев «перестройки», подтрунивая над ними, словами песенки из какого-то американского фильма: «Я – Гарри, он – Уолтер. Мы братья-близнецы. У нас одна мамаша, но разные отцы…».

У меня же в памяти о реакции на их антисоветские эпатажные произведения (как одного, так и другого) время от времени возникал экспромт моего геройского деда-фронтовика, возмущённого евтушенковским стихотворением «Танки идут по Праге», который мог бы быть ответом и на другие стихи, написанные упомянутыми знаменитостями в том же духе. Дед – полковник, лётчик (второй дед, пехотинец, погиб в начале 1942-го под Москвой), – подхватив последние слова песни Высоцкого «Случай в ресторане»: «…Дать винтовку тебе да послать тебя в бой! А ты водку тут хлещешь со мною. Я сидел, как в окопе под Курской дугой – там, где был капитан старшиною», – выдал отлуп всем, позволяющим себе пацифистские, безответственные, если не сказать идиотические, вирши в адрес нашей армии (и политики Советского Союза), часто оскорбляющие участников Великой Отечественной – чудовищного побоища, навязанного нам «цивилизованным» Западом (побеждённым в 1945-м, но жаждущим все последующие годы реванша и делающим всё для его реализации, ища в нашей стране себе союзников – легковерных, недалёких и фиглярствующих, малообразованных исторически). Вот тот экспромт, хранящийся в семейном альбоме:

Дать винтовку ему да на мины и в бой,

Чтоб не вторил фашистскому вою,

И в окоп ледяной, чтоб пожил там зимой,

Чтобы полз, как Маресьев, до дому.

 

Чтоб, как олух, не вякал на наших солдат,

На святые советские танки,

Что горели под Курском и брали Рейхстаг,

Где лежат миллионов останки.

 

Про Корею с Вьетнамом ему не понять –

Как про Венгрию, Чехию, Прагу.

Потому и «поёт», как фашистская… тать,

Чёрт-те что повторяя со страху.

 

Маршируя в колонне предательской здесь,

Ни войны, ни огня не изведав,

Он бросает в лицо нам стихи – свою спесь,

Измываясь над нашей Победой.

 

Ни стыда у него, ни ума в голове –

Только понт, только подлые строчки,

Разрастаются свастикой в «детской» душе

И доходят до смрада, до точки.

НОВЕЛЛА  МАТВЕЕВА                      

Мне трудно сказать, почему Новеллу Николаевну Матвееву не удалось нашим ассистентам пригласить в телевизионный «ПЕН-клуб» – то ли потому, что весной 1992-го, когда начиналась передача, Матвеевой было не до встреч и съёмок (ведь она только что потеряла самого близкого и любимого человека – мужа и поэта Ивана Семёновича Киуру), а, может быть, потому, что она уже стала активно проявлять себя как человек, не принявший развала страны и начавшуюся «перестройку» советского телевидения, изощряющегося в уничижении истории страны. И я, несмотря на знакомство с ней в 1984 году (на бардовском слёте в подмосковном Лигачёве), дозвониться до поэтессы не смог…

Её не стало 4 сентября 2016 года. Она была удивительным поэтом и исполнительницей восхитительных песен, которые создавала на собственные стихи. Песни Матвеевой, появившиеся в конце 50-х – начале 60-х годов, называемые то чудесными сказками, то пронзительными откровениями гения, очень скоро распространились по всей стране, породив огромное число почитателей матвеевского таланта. Они звучали в кинофильмах и спектаклях, на телевидении и радио, в дружеских компаниях самых разных людей, становясь частью нашей повседневной жизни. Вместе с песнями к нам пришли и её книги стихов и прозы. Пришли и навсегда с нами остались существенной частью нашей культуры и искусства, наполненного светом, чистотой и душевным трепетом.

Оглядываясь теперь на её жизнь, можно с уверенностью сказать, что творческая судьба Новеллы Матвеевой, конечно же, была счастливой. Её талант сразу же заметили и полюбили. Девушка из Подмосковья (родившаяся в Царском Селе под Ленинградом в октябре 1934 года и переехавшая в подмосковный посёлок перед самой войной), с необычным, завораживающим голосом и гитарой в руках, завоевала в начале 1960-х годов столицу, а затем и всю страну. Пластинки с её песенными композициями и сборники стихотворений, выходившие в советское время с завидной регулярностью, сделали Новеллу Матвееву живым классиком отечественной литературы и авторской песни.

Известно, как о появившихся стихах и песнях Новеллы Николаевны отозвался один из поэтов-современников:

«Давным-давно в русской поэзии не случалось ничего подобного, как было с Новеллой Матвеевой: уже после выхода её первого цикла стихов стало ясно, что это оригинальнейший поэт, которого ни с кем не спутаешь. Её поэзия свободно переходит от метафорического восприятия к прямому мышлению. Матвеева сильна и в романтических фантазиях, и в возвышенной оде, и в философских стихах, напоминающих маленькие эссе, и в эпиграмматических посланиях, где на острие разящей шпаги наброшена изящная вуаль иронии… И ещё Новелла Матвеева сильна в песнях. Может быть, сила её песен – их беззащитность. Хрупкий, почти детский голос, лёгкая, еле улавливаемая мелодия, как бы случайное прикосновение к гитарным струнам… Но какое ощущение внутренней чистоты! Классический пример – песня «Какой большой ветер!». При помощи, казалось бы, безыскусных средств вселяющая тревогу за человечество, и всё-таки надежду. Надежду, потому что пока есть такие чистые люди, как автор этой песни, человечество ещё не потеряно…» Нечто подобное можно было бы сказать едва ли не обо всех песнях Новеллы Николаевны.

А начиналось всё в далёком детстве – в доме, где, как вспоминала Новелла Матвеева, всё было пронизано мамиными стихами и песнями. Стихи матери и прочитанные ею стихотворения Пушкина стали первым потрясением и стимулом к собственному творчеству.

В доме, где не всегда было радио (репродуктор в малолетстве да приёмник «Рекорд», появившийся в отрочестве), музыка звучала постоянно благодаря маме. У неё был романсовый звонкий голос. Она пела цыганские песни, русские и итальянские. Из любимых композиторов чаще других звучал Моцарт. Часами могла слушать Новелла патефонные пластинки Утёсова и некоторых других исполнителей, составляющих домашнюю коллекцию.

Гитару она начала осваивать под влиянием матери, показавшей дочери первые аккорды. Очень скоро настойчивые поэтические опыты Новеллы Матвеевой и сочинённые ею мелодии гармонично соединились в авторские песни, которые вслед за ней запели в самых разных уголках необъятной страны.

Позже Новелла Николаевна напишет так: «У меня, наверное, не осталось придирок к собственным песням. Но это не от самодовольства, а оттого, что почти каждую я шлифовала чуть ли не всю предыдущую жизнь. Отбрасывала прежние слова. Высвобождала музыку (как правило, сочиняемую и признаваемую мною сразу) из первых вариантов текста, потом из вторых, иногда даже из третьих. Покуда песня не отольётся, можно сказать, в бронзе.

К стихам своим я строга, а к музыке снисходительна по многим причинам. Появление музыки интуитивно, импровизационно. Стих – не всегда импровизация, а музыка – всегда (если не считать некоторых нарочитых стилизаций). Мелодия, как мне кажется, является автору в готовом виде. Дальше – уже только оттенки исполнения надо разрабатывать. А стих – он ведь не может совсем без умозрения. Это было бы и неестественно.

Может быть, я и над музыкой ломала бы голову годами, будь я в композиции профессионалом. А не зная нот, ничего другого и не сделаешь – примешь свою мелодию сразу. Вообще же, если мелодия – это мелодия, а не подделка, то к ней уже ничего прибавить нельзя. Это уже и так – удача! Удача – это и есть мелодия. А то не приходили бы так редко и та и другая. Нечто особенно редкое нельзя, непозволительно дорабатывать. Нельзя дописывать и улучшать счастье, идущее в руки! Слова «мелодия» и «удача» я сделала бы синонимами…»

Долгое время с Матвеевой рядом находился её друг, помощник и муж Иван Семёнович Киуру (1934 – 1992) – замечательный переводчик и поэт. В 1972 году Новелла Николаевна создала несколько песен на его стихи, включив их в свой репертуар.

Вокруг творчества Новеллы Матвеевой (как и любого другого выдающегося явления) время от времени возникали споры критиков. Одним казалось, что в её опытах не хватает реализма и чёткой гражданской позиции, другие, напротив, утверждали, что в матвеевской поэзии реализма в преизбытке, но только он одухотворён и возвышен до сверхреализма, до его одушевления.

Сама Новелла Матвеева спорщикам отвечала так: «Меня в своё время часто упрекали в оторванности от жизни, «убеге» от действительности, в том, что у меня нет гражданственных стихов… Но для меня совершенно несомненно, что я автор гражданской темы. Во всяком случае, в ответ на стихи Ярослава Смелякова о том подобострастном чувстве, которое он испытывал, сидя в кресле Ивана Грозного, я написала небольшую поэмку «Трон», начинающуюся словами: «Я в тронный зал вхожу без должной дрожи…». Но охранители тронов всех времён эти стихи так и не напечатали…»

Честная и откровенная позиция Новеллы Николаевны, судя по всему, кому-то во времена крушения страны оказалась не нужной. И если в советские годы у неё вышло полтора десятка сборников стихов и столько же песенных дисков, то последние 30 лет своей жизни она как будто бы была выключена из медийного пространства России. Складывалось ощущение, что её уже нет в живых, хотя она продолжала жить в центре Москвы, а лето проводить в своём загородном домике (на Сходне). С телеэкранов нам навязывали иных кумиров и иные песни, словно бы прививая всем другую, чуждую культуру, во многом заимствованную, бездушную и низкопробную. Хочется надеяться, однако, что поэзия Новеллы Матвеевой, несмотря ни на что, выстоит и останется с нами, наполняя души светом, чистотой и добротой.

О гражданской позиции Новеллы Николаевны убедительно свидетельствуют несколько стихотворений последних лет, среди которых: а лето проводить в своём загородном домике (на Сходне).ь в центре москвы ко же дисковое он испытывал, сидя в кресле Ивана Гроз

                   КОНТРА

Бывало всякое… Сегодня ж –

На ловкачей дивись, Фемида:

Для них предательство – всего лишь

«Одно из мнений» индивида!

 

Брависсимо! Гляди, как ловко:

Предательство – всего лишь «мненье»!

Измена – «выбор точки зренья»!

Вредительство – «талант, сноровка»!..

 

А впрочем, радиоэлита

На стороне врага – открыто;

Всё меньше игр двойного спорта.

 

Скажите ж мне: с какой печали

Их «оппозицией» прозвали?

Не оппозиция, а КОНТРА!

             СВОБОДОЛЮБЦЫ

Что там злодеи, что там душегубцы,

Когда имеются… «свободолюбцы»?!

Макбет? Бог с ним! Макбетиха? Бог с ней!

Свободолюбцы будут пострашней.

 

Свободолюбцы порицают казни.

Они и так добьют кого хотят.

Милошевича там… Или Хусейна…

Или внучат Каддафи – арапчат…

 

Пуская слух, что монстра нет опасней

Арабов, сербов, русских и других –

Свободолюбцы очень любят казни.

Желают казней. И свершают их.

 

Уж будто бы они «не замечают»,

Что неугодных – САМИ назначают

«ДИКТАТОРАМИ»? сами окрестят –

И сами ж расказня́т кого хотят!

 

А расказнят за то, что окрестили

«Диктаторами»… Дальше – в том же штиле

Зане – таков их собственный диктат.

Той фразы вроде радовались блеску,

Что «высказаться вправе даже враг».

Но впопыхах забили Чаушеску,

Чтоб высказаться не успел никак.

 

«Свободолюбцы» над порабощеньем

Народов размышляют круглый год.

«Свободолюбцы» смотрят с восхищеньем,

Как чья-то кровь по лезвию течёт.                                                    

ТРОЯНСКАЯ  КОННИЦА 

Уж не Троянский конь, но, трижды окаянская,

Въезжает в город конница Троянская!

 

Разбулькался скорбей буржуйских чан

Среди эфирных волн. Какого ляда,

Зануды, вам от слушателей надо, –

Чтоб гнать слезу в их продранный кафтан?

О призванные сеять Просвещенье!

Зачем – на комфортабельном посту –

Вам стряпать пьески – только про смещенья

В органике? Про блуд? Про наркоту?

Вы думаете, сея фальшь и порно,

Что это никому не тошнотворно?

Где кончится ваш чёрный многотомник, –

Яд, сопли, плач богатых, злость, елей?

…Я выключаю радиоприёмник;

Без «развлечений» как-то веселей!

                       

                 На одном из вечеров, посвящённых русской поэзии (совпадавшем с юбилеем Новеллы Матвеевой) воронежский поэт Владимир Шуваев прочитал своё стихотворение, наполненное болью и размышлениями о сегодняшнем положении отечественной литературы и России:

         ПОСЛЕДНИЙ  ПАРОХОД

Мне слышится в ночи: «Прощай, литература!»

Сквозь белую метель, как высшая звезда,

По стынущим морям, по сгнившей конъюнктуре

Уходит пароход во мраке навсегда.

 

Отчаянье со мной. Смех за кормой бесовский.

Но на борту его мне не дадут пропасть

Толстой и Чехов, Шолохов, Твардовский…

Какие имена! Какая благодать!

 

Уходят сквозь туман поэзия и проза –

Наследия миры, что Космосу сродни.

А что там впереди: бездушные морозы,

Безверием и льдом подёрнутые дни.

 

Последний пароход уходит в неизвестность,

И вслед ему глядят забвенья берега.

Последний пароход – российская словесность –

Мерцает, как мираж, сокровища храня.

 

На этот пароход не взять билет случайный:

Судьбой оплачена здесь каждая строка.

И пушкинский отсвет – сакральный, лучезарный –

Со счастьем и бедой пронзённого стиха.

 

На палубе его, шумихи избегая,

Где не изведать уж ни славы, ни вина,

Во сне своём судьбу с ним разделяя,

Уйду и я от смрада бытия.

 

Уходит, как душа, покинувшая тело,

Как Гоголь и Куприн, Цветаева и Блок,

Тот белый пароход, когда уж солнце село,

От берегов «родных» – к рассвету на исток.

 

Мои надежды здесь, удачи и невзгоды,

И детские мечты, любовь моя, друзья…

На этом русском белом пароходе

Уходит суть всего. И это вижу я.

 

На берегу разгул: не жизнь – карикатура!

И катит, словно вал, валютная волна…

Без сердца своего – своей литературы –

Останешься ты с чем, безумная страна?..                                 

                P.S. В телевизионном «ПЕН-клубе» побывало в начале 90-х немало авторов, знакомых читателям по книгам и публикациям. Помимо перечисленных там выступали Юрий Давыдов и Лев Тимофеев, Аркадий Ваксберг и Виктор Ерофеев, Игорь Золотусский и Григорий Померанц, Евгений Попов, Юрий Мамлеев, Аркадий Львов… В большинстве своём это были люди, приветствующие «перестройку» и смену власти в стране, обернувшуюся развалом СССР, – не понимающие (к сожалению) разницы между социализмом и капитализмом, мало что смыслящие в политике и геополитике, не сознающие того, что осуществляемые реформы неизбежно разделят общество на классы и касты, сделают буквально нищими, страдающими одних (которых окажутся миллионы) и небольшую часть довольными, преуспевающими и сверхбогатыми других. А сопровождаться «контрреволюция» будет кровавым переделом собственности, криминальным и чиновничьим беспределом, ужасающей деградацией сознания и культуры народа, захватом природных ресурсов кучкой наглых, ловких, алчных дельцов, социальными катастрофами, в которых погрязнет Россия (со всеми бывшими республиками Советского Союза), и даже войнами между народами, мирно и успешно сосуществовавшими многие годы…

                Помню, как, проводя своеобразный урок истории, писатель Вячеслав Пьецух объяснял Олегу Васильевичу Волкову причины и закономерности революций (в Европе и России), говоря также о том, что историческая книга должна стремиться к объективности, опираясь на разнообразие мнений и, главное, – фактов, наиболее полно отражающих заявленный в ней период жизни, для того чтобы не стать политическим флюгером и проводником идеологических манипуляций, изощрённо путающих читателя.

                Сетовал Вячеслав Алексеевич на то, например, что в утверждениях новоявленных монархистов и диссидентов о процветающей до революции Российской империи и её небывалых урожаях зерна, отправляемого на экспорт, почти никогда не говорится о голоде, периодически охватывавшем (в неурожайные годы) по несколько десятков губерний, доводящем людей до крайнего отчаяния, повальных смертей и каннибализма, называл даты голодных лет: 1891, 1892, 1901, 1905, 1906, 1907, 1908, 1911, 1912, – унёсших в самодержавной России в конце 19-го – начале 20-го веков около 8 миллионов жизней…

Приводил он и источники с цифрами расстрелов царскими войсками мирных митингов и демонстраций рабочих, студентов и крестьян, сообщающие, что в тот же дореволюционный период более 6 тысяч раз(!) по демонстрантам открывался артиллерийский и ружейный огонь. Число жертв от таких карательных мер превысило 180 тысяч человек… Один из операторов, снимавших «ПЕН-клуб», включившись в полемику с Волковым, напомнил, что белый террор был ничуть не меньше красного, а «бравый» адмирал-контрреволюционер Колчак в одной только Екатеринбургской губернии (из 12-ти, захваченных его войсками) расстрелял не менее 25 тысяч человек. К тому же перепорото колчаковцами было больше 10 процентов тамошнего 2-хмиллионного населения. Секли безжалостно как «не понравившихся» мужчин, так и женщин вместе с детьми (!).

На легкомысленную реплику кого-то из присутствующих, высказавшего пожелание жить в девятнадцатом веке, Пьецух ответил, что тогда (в 19-м столетии) – при абсолютном деспотическом режиме и крепостничестве, носившем в себе признаки рабства и закономерно повлиявшем на менталитет народа и его культуру, – были и Отечественная война 1812 года, и война с Ираном, Крымская война, и расправа с декабристами, и Большая Кавказская война, длившаяся более 50-ти лет(!)… Что вопиющих проблем в те времена хватало с преизбытком. Им посвящали свои пронзительные работы едва ли не все русские классики литературы, живописи, политики… Поражался Вячеслав Пьецух тому, что многие вдруг возомнили себя дворянами (которых было в конце 19 века всего 1,5 процента населения), а не крепостными крестьянами – бесправными и неграмотными людьми, – жившими в стране, где из-за эпидемий, голода и социальной незащищённости была самая высокая смертность в Европе…

Из разговоров участников «ПЕН-клуба» узнала съёмочная группа о гонорарах, которые получали советские писатели за каждую книгу: эти денежные средства (свидетельствовавшие об отношении государства к литературному труду) были столь значительны, что после выплаты за очередное издание можно было купить квартиру или дачу, если полученные бесплатно квартиры и дачные дома по какой-то причине их не устраивали… При этом от писателей ничего не требовалось «взамен», вопреки сегодняшним «либеральным» измышлениям о «необходимости служения» социалистическому строю. Вступив в писательский Союз, гарантировавший пожизненную зарплату и определённые льготы, литератор (поэт, прозаик, критик) мог уже больше ничего не публиковать, заявляя лишь о том, что он «работает над собой», готовясь к чему-то более серьёзному (не будучи уверенным, получится у него из этого что-нибудь или нет). А потому и недоумевал Вячеслав Алексеевич Пьецух, глядя на коллег, у которых выходило по 10 – 20 и более книг, по поводу их претензий к советской власти и цензуре, того, что их, «бедных», дескать, «мало печатали»… Будучи сыном кадрового офицера (военного лётчика), главным редактором журнала «Дружба народов» (ранее сменившим несколько профессий и немало поездившим по Советскому Союзу), он явился одним из инициаторов острой дискуссии об ответственности каждого автора перед читателями (и в конечном счёте – перед всей страной) за качество своих сочинений и смыслы, в них заложенные, – особенно во времена социальных катаклизмов, войн и народных бедствий…

В ходе того полемического общения кто-то сравнил некоторых писателей, журналистов, идеологов и политиков с сиренами – сказочными демоническими существами (греческой мифологии), заманивающими своим пением мореплавателей в гибельные места. Аналогия эта была в начале 90-х не только символична, но и необычайно актуальна. Обстановка, в которой оказалась страна, была ужасающей…

 Об эпохе 90-х годов века 20-го и начала 21-го высказывали свои мнения – с тревогой, состраданием, горечью и болью – многие известнейшие представители отечественной культуры. Завершая разговор о «шестидесятниках», хочется привести хотя бы три-четыре цитаты из тех памятных монологов (принадлежащих личностям, прославившимся в 60-е и дожившим до наших новых «окаянных дней»):

 

— писатель Валентин Распутин:

«Особенность нашего времени в том, что сейчас сытый голодного не просто не разумеет, а ненавидит. То же самое: неправый ненавидит правого лишь за то, что тот прав, а он с правдой не в ладу, живёт и рассчитывает жить по другим законам…

Надо ли говорить, что как раз сейчас-то, когда индустрия развращения человека работает с чудовищной силой, собственная культура как раз и могла бы быть хоть каким-то шлагбаумом, но уничтожают и её…

Культура, к которой благоволит сейчас власть, – это заёмная, безнравственная, безнациональная развлекаловка, бесконечное и бесстыдное шоу во время чумы. Это с одной стороны. А с другой – издевательство, издевательство, издевательство над всем, что делает русского русским, что человека делает человеком…

Предыдущие события угадывались легко. Они ещё были в пределах жизни. Сейчас происходит заколачивание России в гроб.

Она унижена и ободрана до последней степени. С народом уже не заигрывают, получив от него всё, что нужно…

Всегда казалось /в послевоенные советские годы/ само собой разумеющимся, заложенным в основание человеческой жизни, что мир устроен равновесно, и сколько в нём страдания, столько и утешения, сколько белого дня, столько и чёрной ночи. Да, впереди всегда маячил плотный берег, и в любом крушении всегда оставалась надежда взойти на него и спастись. Теперь этот спасительный берег куда-то пропал, уплыл, как мираж, отодвинулся в бесконечные дали. И люди теперь живут не ожиданием спасения, а ожиданием катастрофы…».

— вернувшийся из эмиграции писатель и философ, герой Великой Отечественной войны Александр Зиновьев:

«На карте России исчезли десятки тысяч деревень – вместе с населением! Здоровье и трудоспособность проигрываются на тысячах «зелёных» полей казино; стабилизационный фонд, заблаговременно переведённый в Америку, жиреет и пухнет, а русские люди роются «в помойках»…

Произошла антикоммунистическая контрреволюция. Она разрушила почти все лучшие достижения советского народа. А  те­перь перед хозяевами «нового общества» стоит задача вычеркнуть из памяти народа всё доброе, что в ней еще осталось от советско­го времени. Вычеркнуть весь советский период!..

Я анализирую, как социолог, эволюцию человечест­ва, революцию и послереволюционное время. И утверждаю: если бы Октябрьская революция не произошла, если бы не сложился Советский Союз и если бы коммунистическое дви­жение на планете не сыграло такую роль, какую оно играло в XX столетии, то человечество давно стало бы на путь дегра­дации и сейчас находилось бы в ужасающе жалком состоя­нии. Благодаря коммунистической революции и всему тому, что с этим было связано, человечество тогда было спасено от страшнейшего отката назад, от падения. 

Рассматривая то, что сейчас происходит в России, мы ви­дим, что после антикоммунистического переворота начался погром, буквально погром всех великих достижений совет­ского периода. И специально создаётся такое впечатление, что всё в советские годы вроде было напрасно. Однако дос­тижения эпохи советского коммунизма, начатой Лениным, во­шли в плоть и кровь человечества. Влияние нашей револю­ции и того, что делалось у нас, на всё человечество было та­ким могучим, что весь мир, в том числе и Запад, несмотря ни на что пошёл в этом направлении. Многих достижений, кото­рые можно наблюдать на Западе, не было бы, не будь Совет­ского Союза, не будь этой конкуренции двух систем. Анализи­руя западный мир, я могу показать, сколько Запад позаимст­вовал и что сделал под влиянием успехов коммунистического движения в XX столетии… В плане социальном, да и во всех отношениях. И на­учно-технический прогресс, и многое другое.

Как социолог я утверждаю, что вспышка сейчас частно­собственнических тенденций – это агония, это не навечно пришло, долго это продолжаться не может. Человечество не сможет существовать, если это озверение, связанное с возро­ждением прошлого, будет дальше продолжаться. 

Я не раз подчёркивал и готов ещё и ещё повторить: советский период был вершиной русской истории. Я давно го­ворил: если советский строй уничтожат, тот строй, который придёт ему на смену, будет на несколько порядков ниже, это будет падение. И оно может привести к гибели русского на­рода. По существу, нас и направили на этот путь… 

К сказанному добавлю ещё одно обстоя­тельство. То, что происходило и происходит на планете, нель­зя сводить только к борьбе социальных систем. Ведь для За­пада, который вёл и продолжает вести войну против нашей страны, коммунизм был в определённом смысле лишь пред­логом. И если бы не произошла Октябрьская революция, не сложился бы советский строй в России, Запад разгромил и за­хватил бы этот регион уже давным-давно… 

Вполне можно сказать, что советский строй сложил­ся как средство выживания народов бывшей Российской им­перии и русского народа прежде всего. В той ситуации, кото­рая складывалась в мире. Если бы не произошло у нас того, что произошло под руководством Ленина, Россия давно уже стала бы колонией и была растащена на кусочки… 

И сейчас, после разгрома советской системы, эта тен­денция продолжается. 

Ещё раз отмечу: те социальные открытия, которые у нас были сделаны, заимствовались и Западом. Я писал: такое скла­дывается впечатление, будто Запад обиделся, что русские ми­нимум на пятьдесят лет в эволюционном отношении его опе­редили… 

Самое страшное состоит в том, что вследствие раз­грома той социальной системы, которая была создана в нашей стране… Россия утратила способность выживать в современных условиях на планете, защищать себя и отстаи­вать своё историческое достоинство. К этому Запад и стре­мился. Всегда, но особенно – с первых дней существования советской системы, утвердившейся под ленинским руково­дством. 

Совершено великое преступление против лучших людей нашей страны. Оно продолжается… поддерживается так называемой интеллектуаль­ной и культурной элитой… 

Идёт настоящая оргия частного собственничества, оргия контрреволюции. Это реакция даже не только на со­ветский период, а, я бы сказал, на всё то, что в мире было ре­зультатом эпохи Возрождения. И то, что сейчас устанавлива­ется мировая империя во главе с Соединенными Штатами – страшное явление. Советский Союз был противовесом этому. С ним считались. А теперь считаться не с кем… 

Как бы трудно нам ни было материально, что бы ни слу­чилось, мы все ощущали себя участниками огромного дела… Эпохального! Теперь это уничтожено. Такая устрем­лённость, ощущение причастности к истории – ликвидиро­ваны. 

Это исчезло – и каков результат? Полное идейное и мо­ральное разложение населения. Деградация. Ведь если по­смотреть сейчас, как большинство людей живёт, возникает ощущение затянувшей их трясины. Ради чего они живут? Ду­мают ли о будущем страны? Нет, их как бы освободили от этой заботы. И во что они превратились?..

А что сейчас?.. По­смотрите, кто сейчас составляет основные компоненты рос­сийского населения. Бюрократический аппарат увеличился вдвое по сравнению со всем Советским Союзом! Более мил­лиона молодых и самых здоровых людей – в частной охра­не. Им не нужны ни образование, ни культура. Зачем? Вырос­ло во много раз число ресторанов, магазинов и магазинчиков, палаток и ларьков, казино и прочих развлекательных заведе­ний. Считается, что это хорошо. Но ведь там занята самая цве­тущая часть молодежи, и они целыми днями слоняются, ни­чего не делая. Их моральный и интеллектуальный уровень близок к нулю! А сколько людей ушло в бандитские шайки? Наркомания, пьянство приобрели ужасающие масштабы. Вот что произошло…»

 …Профессор университета с десятками открытий и сотнями научных публикаций получает многократно меньше, чем ма­лограмотный охранник в какой-нибудь частной фирме. Про­изошло полное извращение системы ценностей!..». 

— режиссёр и сценарист, общественный и государственный деятель Николай Губенко:

«…Нет, ни одного нового дарования не принёс этот кровавый прибой. Даже уцелевшие дарования прежнего времени поблекли и сбились с пути. И не просто сбились, а многие стали опорой нынешнего режима. Эти недавние светские духовные пастыри, интеллигенты, цивилизаторы, учителя народных масс, инженеры человеческих душ, превратившиеся в дворцовую челядь, чавкают на презентациях и банкетах у корыта переворота.

За что благодарить этих бессердечных созерцателей людских страданий, этих праздных свидетелей кровавой борьбы, не принимающих участия в горестях своего народа?..

Можно поздравить так называемых народных артистов, кинорежиссёров, музыкантов, попрыгунчиков телевидения: на их улице праздник. Только они не знают, кому подали руку. Они никогда не были разборчивыми, они своё сделали – предали народ, бесплатно учивший их в университетах и вузах искусства.

Они своё сделали!.. Сделали, как всегда, думая только о себе. И за это нет к ним уважения! Собственность – вот та «чечевичная похлёбка», за которую они продали народ…».

 

— доктор физико-математических наук, вице-президент РАЕН Сергей Капица (многолетний автор и телеведущий научно-популярной программы «Очевидное-невероятное»):

«Данные ВЦИОМ говорят о том, что мы наконец пришли к тому, к чему стремились все эти 15 лет, – воспитали страну идиотов. Если Россия и дальше будет двигаться этим же курсом, то ещё лет через десять не останется и тех, кто сегодня хотя бы изредка берёт в руки книгу. И мы получим страну, которой будет легче править, у которой будет легче высасывать природные богатства. Но будущего у этой страны нет! Именно эти слова я произносил пять лет назад на заседании правительства. Время идёт, а процессы, которые ведут к деградации нации, никто даже не пытается понять и приостановить.

У нас происходит полный разрыв слов и дел. Все говорят об инновациях, но при этом не делается ничего, чтобы эти лозунги начали осуществляться. И объяснения «Я так много работаю. Когда же мне ещё и читать?» не могут служить извинением. Поверьте, наше поколение работало не меньше, но время для чтения при этом всегда находилось. А производительность труда в обществе несколько десятков лет назад была выше, чем сейчас. Сегодня же чуть ли не половина трудоспособной молодёжи работает в охранных организациях! Получается, что все эти молодые парни – тупые, ограниченные люди, способные лишь бить морду?..

Возьмите как-нибудь и хотя бы ради любопытства перелистайте переписку великих. Эпистолярное наследие Дарвина, которое сейчас издаётся, – 15 тыс. писем. Переписка Льва Толстого тоже занимает не один том. А что останется после нынешнего поколения? Их эсэмэски будут издавать в назидание потомкам?..

…Деньги есть не цель существования общества, а всего лишь средство достижения тех или иных целей. Вы можете иметь армию, солдаты которой будут доблестно сражаться, не требуя вознаграждения, потому что верят в идеалы государства. А можно иметь на службе наёмников, которые с равным удовольствием будут убивать и своих, и чужих за одни и те же деньги. Но это будут разные армии! И в науке прорывы делаются не за деньги, а для интереса. Такой вот кошачий интерес! И с крупным искусством то же самое. Шедевры за деньги не рождаются. Если же всё подчинять деньгам, то деньгами всё и останется, не превратятся они ни в шедевр, ни в открытие.

…Обобщённую картину жизни даёт телевидение. Но никакой великой традиции, никакого искусства здесь больше нет. Ничего, кроме мордобоя и стрельбы, вы там не найдёте. Телевидение занимается разложением сознания людей. На мой взгляд, это… организация, подчинённая антиобщественным интересам. С экрана идёт призыв: «Обогащайтесь любыми способами – воровством, насилием, обманом!»».

…Они уходят от нас один за другим – неповторимые деятели нашей удивительной истории и культуры, создатели оригинальных произведений искусства (иногда выдающихся и даже гениальных, иногда спорных, а то и переоценённых, но зачастую влияющих на наше сознание), среди них и писатели, выросшие и состоявшиеся в советскую эпоху – относительно безмятежную, социально ориентированную и всячески способствовавшую появлению новых дарований. Почти все они, в той или иной степени, оказались востребованы обществом, устремлённым к гуманистическим идеалам, где вдохновенный талант, бескорыстие и желание высказаться были важнее денег, славы, карьеры… Каждый жаждал совершенства (не только собственного, но и окружающего мира), творческих прозрений и взлётов. Многие из них сумели обрести особое признание современников, смогли воспарять в своих откровениях и изумлять нас творчеством и судьбой – будь то авторы-фронтовики, опалённые страшной войной, шестидесятники «города» и «деревни», а потом и лучшие из тех, кто появились вслед за ними.

Кому-то в трагические годы падения страны удалось прозреть и увидеть что-то существенное – «дальше своего носа». Иные продолжали жить в рамках устоявшихся взглядов, иллюзий и эгоизма, находясь «в малом круге внимания». А кто-то, поклоняющийся западной «цивилизации» (веками воевавшей с нами, всегда смотревшей на нас свысока и относившейся, как к сырьевому придатку), так и остался зациклившимся на ней, предпочитая обольщаться полученной «свободой», переходящей в хаос, и сменой государственного устройства. По-детски радоваться увеличивающемуся количеству отечественных долларовых миллионеров и миллиардеров из списка Форбс, всякого барахла, «колбас», смартфонов, компьютеров и автомобилей, растущему благодаря нещадно продаваемым за рубеж национальным природным ресурсам, и прежде всего нефти. Притом, что в одной семье, «неожиданно» и непомерно разбогатевшей, их, этих самых автомобилей, может быть несколько (и даже целая коллекция); в другой – один подержанный или купленный в кредит, в долг; а в третьей – ни одного, как и перспективы его приобретения… Более чем странным и нелепым кажется восхищение «престижной» мишурой и всевозможными химерами, когда Россия балансирует на краю гибельной пропасти, оставаясь с разрушенной промышленностью, наукой, социальной сферой, провалившимся образованием, платной медициной, растущей безработицей, чудовищной коррупцией и разделением общества на хозяев и слуг, владельцев-«работодателей» и бесправных наёмников – почти рабов, – которых ждут в старости (если они доживут) пенсии в 9 – 15 тысяч рублей…

О тех, кто так или иначе оказался причастным к разрушению и распаду Советского государства или остался равнодушным к последовавшей за этим катастрофе, чаяниям своего обманутого, ограбленного и обездоленного народа, здесь, в эпилоге, можно сказать словами стихотворений (присланных мне после одной из публикаций о писателях-шестидесятниках) участника войны В. Александрова:

                     шестидесятникам-диссидентам

Сколько пишущих, ретивых

Было в прежние года,

Сверхталантливых, наивных,

Устремлённых в никуда.

 

Остро мыслящих, блаженных,

Понимавших лишь себя,

В инфантильность уходящих,

В ней погрязших навсегда.

 

Гениальными могли быть

«Виртуозы» иногда,

И шедеврами искусства

Покорять людей сердца.

 

Им казалось, будто небу

Нужен их талант в удел,

Что все ждут их откровений,

Уходящих в беспредел.

 

Став заложниками века,

Предрассудков, тайн и грёз,

Доводили диссиденты

И себя, и нас до «слёз».

 

Доводили до экстаза,

Фанатизма и греха…

На «трагедии» теперь их

Молча смотрят облака.

 

Инженерам душ мятежных,

Свой навязывавшим взгляд,

Так и хочется давно уж

Повернуть глаза «назад».

 

Чтобы, стоя на распутье

У «небесных» трёх дорог,

Возвращались в жизнь земную –

Ту, что не придумал Бог.

 

В не надуманную бытность –

В жизнь обманутых людей,

Погибающих в удушье

Новых «окаянных дней».

 

Смысл утративших и цели

Из-за «правды», что «взошла»,

Что с лихвою испытала,

Погружаясь в мрак, страна.

             * * *

В плену иллюзий, времени и слова

Мы оказались, как у гибельной черты,

Призыву вняв: «Всего важней Свобода!»,

Пошли с витиями искать иной судьбы.

 

Вслед за «свободами» мы обрели несчастья:

Отчизна пала и исчезла навсегда.

И мы остались на обломках «самовластья»

С тем, что наивная мечта преподнесла.

 

Прекраснодушные, живущие век рядом,

Рванувшие за дудочкой «вперёд»,

Мы захлебнулись «демократией», как ядом,

И оказались там, где чёрт не разберёт.

 

Поверили посулам и позывам,

Фантазиям и снам поводырей,

Лукавым словоблудиям спесивым

Сынов неверных Родины своей.

 

Предав историю, забыв заветы предков,

Погрязли в искушеньях, как в оковах,

И оказались связанными крепко

Бедой, обманом, временем и словом.                

ЛИТЕРАТУРА

  1. Первый биографический БЭС. – СПб.: Норинт; М.: РИПОЛ классик, 2007. – 1184 с.: ил.
  2. Кто есть кто в России. 1997 год.: Справочное издание. – М.: Олимп, ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс, 1997. – 768 с.
  3. Кто есть кто в русской истории. 2000 известных россиян / А.Н. Щукин. – М.: Вече, 2011. – 752 с.: ил. – (Кто есть кто).
  4. Русские писатели 20 века: Биографический словарь / Гл. ред. и сост. П.А. Николаев. Редкол.: А.Г. Бочаров, Л.И. Лазарев, А.Н. Михайлов и др. – М.: Большая Российская энциклопедия; Рандеву – А. М. 2000. – 808 с.: ил.
  5. Щукин А.Н. Самые знаменитые люди России. Том II (Н – Я). – М.: Вече, 1999. – 528 с.